Марк Ланской – С двух берегов (страница 53)
Буланов сам, видимо, почувствовал, что подошел в своем рассказе к тому месту, откуда такое гладкое вранье уже не получится. Замолчал. И мы напряглись, ждем, как он себя дальше поведет. А он вдруг так доверчиво у Савельева спрашивает:
— Объясните, товарищ капитан, почему так устроено: одну промашку сделаешь, и пошло на тебя валиться…
— Я тебе объясню! — взорвался Шамов. — Я тебе все объясню! — Он отбросил газету, взял погон и сунул его под нос Буланову. — Узнаешь?
Буланов, когда пугался, не бледнел, как другие, а краснел до самых бровей. Он посмотрел на погон и неуверенно сказал:
— Кажись, мой.
— Кажись! А гимнастерку со вторым погоном куда дел?
— Сняли ее с меня.
— Кто снял?
— Так я про то и начал…
— Ну, давай, давай, — Шамов махнул рукой в сторону Савельева, разрешая ему продолжать допрос.
— Вы, Буланов, не отвлекайтесь и рассказывайте все по порядку, как было, — посоветовал Савельев.
— Так было, — не отрывая глаз от погона, проговорил Буланов. Мешал ли ему погон, или вспоминал, на чем его оборвали, но слова он теперь выдавливал с трудом: — Гляжу, подходит бабенка, вернее девка, аккуратная такая, беленькая… Остановилась, тоже на шоссейку поглядывает, попутную ждет. Я ей в шутку по-немецки: «Гут морген». Она глазенки на меня перевела, зубки показала и мне по-русски: «Карошо…» Тут, признаюсь, глупость допустил. Вскочил со своего бугра, подошел поближе. А машины нет и нет. Стали похаживать туда-сюда. Я ее тихонько от дороги плечом оттираю. Она поддается. После я уже сообразил, что не я ее, а она меня к тому месту подвела.
— К какому месту?
— Да тут же, у дороги, полянка кустами прикрыта.
— Продолжайте.
— Сядем, говорю, чего зря топтаться. Сели. Аккуратно села, юбку расправила. А я рядышком, на локте пристроился… Жую травинку, не получается у нас разговор. Она, окромя «карошо», ни слова, и я подхода не вижу. Вспомнил про вино, стал в мешке ковыряться. А меня сзади будто мокрой тряпкой захлестнули. Рот, нос, все зажали… Я еще до этого, до того как сел, почуял — вроде госпиталем запахло, но внимания не придал. А тут как на операции — дух перехватило. Повалили меня навзничь и тряпку ту все плотнее прижимают — сильная рука давила. Поплыло все. Последнее, что помню, мутно так, сквозь марево — морду, не бабью, красную такую харю. И все… Сколько лежал, не знаю. Очухался, вижу небо, кустики рядом, а где лежу, никак не припомнить. Стало меня мутить, как с перепою. Слабость, руки не поднять. Зябнуть стал. Повернул голову, оглядел себя: рубаха на мне, а гимнастерки нету. Сел. Штаны на мне, сапоги. Мешок рядом. И вино в целости. А гимнастерки нету. И никого кругом, ни девки, никого… Долго сидел, соображал. Встал на ноги, качаюсь, иду к дороге, мешок за собой волоку. А где я, куда иду — никак мыслей не собрать. Тут заправщик БАО затормозил. Шофер дверку откинул, рукой машет. Я к нему. Помог он мне забраться и как с пьяным разговаривает. Я ему про девку и тряпку, а он от смеха на баранку наваливается. Расспросил, куда мне ехать. Довез, в общем. Еще стеганку дал, старая у него, списанная валялась, чтоб мне в одной рубахе перед народом не срамиться. В ней я и заявился-Пришел к начальству, докладываю честно, все как было. Виноват, говорю, поскольку самовольно отстал и гимнастерку с медалями и документами потерял… А к вечеру меня и взяли.
Кончив рассказ, Буланов поднял голову и смотрел на нас, как человек, полностью очистивший свою совесть.
Я никак не мог определить своего отношения к тому, что услышал. Если бы я не видел Терезу живой и не знал, что в ее руке нашли зажатый булановский погон, может быть, сразу же поверил ему. Очень уж он искренне говорил. И лицо его перестало мне казаться тупым и озлобленным, как вначале. И глаза выглядели не пронырливыми, а озорными, быстрыми. Поразительно, как можно одни и те же черты, одно и то же выражение по-разному оценить в зависимости от того, кем человек представляется заранее.
Савельев продолжал методично уточнять детали, переспрашивал, записывал, снова переспрашивал. Шамову скоро это надоело, и он спросил напрямик:
— А задушил ты ее до тряпки или после?
Я еще не видел, чтобы человек мог так краснеть, как краснел Буланов, — казалось, вот-вот брызнет кровь из всех пор.
— Кого задушил? — спросил он севшим голосом.
— Кого, кого. Ту самую, беленькую. Зачем ты, туды твою растуды, жизни ее лишил?
Только теперь кровь у Буланова ушла куда-то вглубь, и стал он серым.
— Да вы что, товарищ майор?!.
— Нет тебе в армии товарищей! — закричал Шамов. — И не смей никого товарищем называть. Хватит врать! Признавайся, что она сопротивлялась, гнала тебя, а ты, пьяная шкура, придушил ее. Вот так будет точно. А то наплел: тряпка, харя… Будешь признаваться?
Буланов обреченно обвел нас глазами и глухо, но твердо сказал:
— Пальцем я ее не тронул.
Шамов открыл дверь в приемную, вызвал автоматчиков, приказал увести арестованного. Когда мы остались одни, долго никто не решался заговорить первым.
— Что будем делать дальше? — спросил наконец Шамов у Савельева. — По-моему, все ясно.
— Как вам сказать, — уклончиво ответил Савельев. — Следствие только началось. Прямых улик пока нет.
— А погона вам мало?
— Мало…
— А как ты думаешь? — спросил Шамов у меня.
— Не знаю, — признался я. — Возможно, что придумал… А вдруг правду говорит?
— Разрешите, товарищ майор, сказать свое мнение, — шагнул вперед все время молчавший Стефан.
Шамов иронически оглядел его, как будто только сейчас заметил его присутствие, и милостиво разрешил:
— Говори, полиция, говори. С тебя, кстати, больше, чем с кого другого, спросить нужно.
— Я так полагаю, — твердо сказал Стефан. — Сержант не убивал. Не мог такой человек убить.
— А кто убил? Дух святой?
— Не святой, а фашистский. Сержант не врет. Это провокация.
Шамов слушал Стефана с интересом, а последним словам даже как будто обрадовался. Он подошел к окну и стал думать вслух:
— Провокация… Сам же признался, что бабник… А к тому же еще и напился до помрачения…
— Напился он накануне, — напомнил я. — Возможно, что утром добавил. Но чтобы задушить…
— Давайте шевелить извилинами, — почему-то вдруг повеселел Шамов. — Предположим, не врет. Подослали гитлеровские агенты к нему бабу, поймали на крючок, одурманили. Сняли гимнастерку. Терезу эту в котором часу убили?
— Нашли ее в двенадцатом. Врач, который вскрыл, говорит, что умерла она часа за три до этого. Выходит, в девятом. И вышла она из дома в это же время.
— А если верить этому парню, — заключил Шамов, — все произошло в восьмом. Значит, тот, кто снял гимнастерку, побежал встречать эту Терезу, задушил ее, сунул ей в руку погон и сбежал. Так?
— Возможно, и так.
— Но Терезу-то встречал ее муж. Которого она из клиники, а фактически из плена вызволила, от которого у нее двое детей. Что же он, ради провокации будет родную жену убивать? В такую глупость и куры не поверят.
Мы опять задумались.
— А зачем Буланову нужно было с себя гимнастерку снимать? — спросил Стефан. — Сорванный погон он легко мог другим заменить. А без гимнастерки идти — сразу себя с головой выдать.
— А им она для какой нужды? — подбросил вопрос и я.
— Ну, им пригодиться может, — сказал Шамов. — Гимнастерка с медалями, документами — это вещь, на дороге не валяется… Я так думаю: Буланов, когда опомнился или когда его спугнул кто, побежал, потом увидел, что один погон у убитой остался, сразу понял, что это улика страшная. А если всю гимнастерку потерять по пьяной лавочке — простое чепе, можно отвертеться. Хитрый, бродяга.
— Куда он ее мог деть? — спросил Савельев.
— Закопал. А медали и документы припрятал. Нужно бы его вещички перетряхнуть.
— Убить мог и не муж, — заметил я, думая о другом.
— А он куда девался? — задал Шамов вопрос, который досаждал нам с первой минуты. — Он-то и должен был первый на ее труп наткнуться. Навстречу ведь шел. Он бы и тревогу поднял. Чего ему было бежать, если с твоего разрешения из клиники выписался?
На это никто ничего ответить не мог.
— Провокация, — словно сам с собой спорил Шамов. — Хорошо бы… А как докажешь? Никто из местного населения не поверит. Скажут, что своего злодея под защиту взяли. А мне нужно, чтобы они нам верили. Чтобы твердо знали: за каждое преступление против них мы караем без пощады. Понимаешь ты это, товарищ полиция? — повернулся он к Стефану.
— Так точно, товарищ майор. Виноват, что сразу по этому следу не пошел и много времени потерял, сам поверил, что какой-то сержант виноват. Разрешите мне идти, я весь Содлак переверну, а провокаторов найду.
— Не беги поперед батьки. — Шамов уже разговаривал с ним, как со своим. — Пока у нас реальная синица, а провокация — это еще журавль в небе.
— Во всяком случае, от этой версии отказываться нельзя, — сказал Савельев.
— Была бы провокация, они бы ее задолго готовили. А откуда они могли знать, что этот дурак окажется на шоссейке как раз в тот день и час, когда Тереза пойдет в клинику? А подошла бы пораньше попутная машина, и вся провокация накрылась бы. Отпадает!
— Но вы сами посудите, — отстаивал свою позицию Стефан, — кому от этого выгода, что убили немку? Зачем ее было убивать Буланову, когда кругом полно женщин, которым только мигни? А для провокации ничего лучшего не придумаешь.
— Товарищ майор, — сказал Савельев, уже собравший свои бумаги, — пока мы можем только гадать. Я предложил бы поехать на место, где Буланов, по его словам, встретился с немкой, и осмотреть. Пусть покажет бугор, кусты — станет виднее.