Марк Ланской – С двух берегов (страница 47)

Но уже через час загадка прояснилась.

Об убийстве, конечно, знал весь Содлак. Узнал и Лютов. Но если на других лицах я видел растерянность, даже испуг, то Лютов пришел хотя и в своем мрачном, подавленном состоянии, но с кривой ухмылкой под усами. На вопрос, что говорят об убийстве, он с ядовитой многозначительностью ответил:

— Воспевают доблесть русского воинства.

— При чем тут русское воинство?

— Ну, не все воинство, а, так сказать, отдельных его представителей.

— Меня, что ли, поминают лихом?

— А вы тут при чем?

— А кого же?

— Это — к вопросу о штукатурке.

— Вот что, Андрей Андреевич, — раздраженно посоветовал я ему, — или вы будете выражаться яснее, или идите проспитесь.

— А чего вы сердитесь, господин комендант? Уверяли вы меня, что на ваших людях не штукатурка, а все насквозь у них человечье? Уверяли. А оказалось, что прав-то я. Увидел сержант аппетитную бабенку и обернулся зверем.

— Какой сержант? О ком вы говорите?

— Да вы что? — очень натурально удивился Лютов. — Не знаете, что убитая погон сорвала?

— С кого?

— С убийцы. Сержантский погон, русский.

— Кто эту подлую клевету распустил? Сейчас же назовите, от кого этот поклеп слышали!

Лютов встал, вытянулся во фронт.

— Прошу простить, если разгласил тайну, но об этом весь город говорит.

Я приказал дежурному немедленно найти Домановича. А пока придумывал, как наказать провокаторов, распустивших гнусную сплетню, не смог удержаться и пристыдил Лютова:

— Обрадовались? «Штукатурка». Всякую фашистскую брехню готовы подхватить. Эх вы, штабс-капитан…

Перед нами предстал Доманович. Спрашиваю:

— Кто пустил слух, что убийца — советский сержант?

— Кто-то из полицейских. Я приказал молчать, но вот…

— О чем молчать?

— О погоне.

— Значит, был погон, — повторил я ошеломленно. — Почему сразу не доложил?

— Не хотел тебя расстраивать, Сергей, — виновато признался он. — И молчать приказал, чтобы не упала тень на Красную Армию.

Стали понятными его показное равнодушие, бездеятельность. Он переживал преступление, совершенное советским человеком, как личное горе. И ему очень не хотелось искать виновного. Я старался не смотреть на Лютова.

— Когда воюют миллионы людей, — продолжал Стефан, не то оправдывая свою попытку скрыть от меня истину, не то помогая трезво оценить случившееся, — всегда может оказаться среди них и убийца, и грабитель, или просто психически больной. Ничего удивительного…

Рассуждал он правильно, но легче от его рассуждений не становилось.

— Где погон?

Стефан нехотя вытащил из кармана завернутый в бумажку сверток. Погон был, точно, сержантский. По складкам и вмятинам можно было убедиться, что его намертво зажала рука несчастной женщины. Торчали и обрывочки ниток, которыми он был прикреплен к гимнастерке.

Через Содлак часто проходили или проезжали наши легкораненые, направлявшиеся в ближайший госпиталь, и вполне здоровые с командировочными предписаниями. Обычно они не задерживались, закусывали на питательном пункте и двигались дальше. В комнате для проезжих ночевали редко. Знал я, что некоторые поддавались на уговоры гостеприимных содлакцев и проводили ночь в частных домах. Хотя я запретил принимать военнослужащих без направления коменданта, но за выполнением этого распоряжения не проследил.

— Проверили, кто из наших провел этот день в Содлаке?

— Опрашивал. Был сержант. Прибыл поздно вечером и отбыл рано утром.

— Где ночевал?

— Здесь, в комендатуре. Но документов у него никто не спрашивал, ни имени, ни фамилии не знают.

— Кто в последний раз видел Терезу?

— Родственники, у которых она остановилась. Рассказывают, что вечером она пришла радостная, была перед этим у Герзига, отдала ему твою бумажку и он обещал утром выписать мужа. А утром она ушла, и нашли ее уже убитой.

— А муж ее где?

— Вот это самое непонятное, — оживился Стефан. — Герзиг утверждает, что отпустил Нойхойзера в восемь часов тридцать минут и тот решил идти навстречу жене. И исчез.

— Как это исчез?

— Никто его больше не видел, ни Герзиг, ни родственники. Видимо, сбежал после того, как узнал, что его жена убита.

— Нелепо. Чего ему бояться, если отпустили его по моему распоряжению?

— Не могу понять. Уж к родственникам он обязательно должен был зайти. Уехал, не встретившись с женой, не узнав о ее судьбе, — не похоже на нормального человека… У него было черепное ранение, может быть, действительно психопат?

— А далеко от клиники ее убили?

— Метрах в трехстах.

— Ограбили?

— Не похоже. Сумочка с письмом от мужа и несколькими марками лежала рядом. Скорее можно предположить, что убийца пытался изнасиловать, но и этого не случилось… Никаких ясных мотивов убийства нет.

— Ты знаешь деревню, откуда она приехала? Далеко отсюда?

— Километров двадцать. Я уже послал туда человека, приказал привезти Нойхойзера, если, конечно, найдется.

Я задавал случайные вопросы, лишь бы не молчать. Пока мы разговаривали, меньше чувствовали свою беспомощность. Никому из нас расследовать преступления не приходилось, и что делать — мы не знали.

— Может быть, он потому и скрылся — узнал, что жену убили, и побоялся, что его не отпустят домой, отправят в лагерь, — вслух рассуждал Доманович.

— Письмо его прочли?

— Обыкновенное письмо. Из клиники. Пишет, что ранен был легко, чувствует себя отлично и надеется на скорую выписку.

Я приказал первое, что пришло в голову:

— Ищи сержанта. Опроси всех, кто его видел, установи приметы. Нужно узнать, куда направлялся… И если ты еще раз что-нибудь от меня скроешь, я подыщу другого начальника полиции.

Доманович козырнул и ушел. За ним убрался Лютов.

Я стоял у телефона, не решаясь позвонить Шамову. Давно не было у меня такого пакостного состояния. Все вместе навалилось: и тяжесть большой беды, и стыд за негодяя, носившего советский погон, и еще чувство своей вины… Наконец поднял трубку. Шамов слушал, не перебивая, и, когда я кончил, ни в чем меня не упрекнул, только безадресно выругался и стал записывать мое сообщение, предложив повторить его не спеша. На прощанье сказал:

— Жди гостей.

26

Кладбище Содлака выглядело аккуратно распланированным городком с прямыми улицами, точными указателями на перекрестках, скамеечками для отдыха живым и выстроенными по ранжиру, одного размера зелеными холмиками над мертвыми. На многих могилках в остекленных фонариках теплились свечи. На каменных крестах четко были выведены имена, фамилии, даты рождения и смерти. Зелень была подстрижена, выровнена с парикмахерской тщательностью.

Стефан вел меня и Франца по заранее намеченному маршруту. Он пригласил нас посетить кладбище, ничего не объяснив, но дав понять, что дело неотложное. Конспираторский лаконизм, вдруг сменявший митинговую многословность, всегда предвещал какой-то неожиданный поворот в его мыслях.

Мы остановились у могилы, покрытой еще не сросшимся дерном, но такой же прибранной и чистенькой, как все остальные. Стефан прочел надпись на кресте, и нечто похожее на стон вырвалось у него из груди. Он обошел еще несколько соседних холмиков. С каждым шагом лицо его все больше мрачнело.

— Родственники? — сочувственно спросил я, чтобы вывести его из горестного молчания.