Марк Ланской – С двух берегов (страница 23)

В горах, где находилась наша штаб-квартира, постоянных немецких гарнизонов не было. Власть осуществляла «независимая» профашистская администрация. Пока гитлеровцы одерживали победы на далеком Восточном фронте, ей было нетрудно, этой администрации. Боль и гнев народа были загнаны внутрь. За малейшее проявление протеста или неповиновения жестоко карали. Но к тому времени, о котором я рассказываю, многое изменилось. Большие и маленькие начальники со своей жандармерией пребывали в состоянии смятения. Поражение еще недавно всесильных «хозяев» Европы вырисовывалось во всей неотвратимости, и многим хотелось поставить заявочный столб на личное благополучие при любых будущих изменениях. Антифашизм стал модным. К движению Сопротивления примазывался кое-кто из тех, кому неплохо жилось при нацистах.

Ваши солдаты не знали, как их успехи изменяли ход мысли и поведение людей за сотни километров от фронта. Очередной рывок Красной Армии вызывал у местного начальства приступ трусливого либерализма. На действия партизан оно уже начинало смотреть подслеповато и даже поощряло требования «свободы» и «независимости». При этом, конечно, никто из лазутчиков реакции не разглашал, что из всех свобод они предпочитают свободу купли-продажи, а независимость мыслится ими как неприкосновенность их барышей и привилегий. Но стоило наступить на фронте затишью, как те же «либералы» вновь прислушивались к воплям Геббельса о близком переломе и о секретном победоносном оружии. У них возникали сомнения: а не рано ли отказываться от проверенных покровителей, не лучше ли укреплять тылы «нового порядка»? И немедленно совершался поворот к репрессиям, начиналась охота за коммунистами, заполнялись тюрьмы.

Такой поворот направо и произошел примерно к концу октября сорок четвертого. Как-то Степану доложили, что Юрко Кабеш плачет. Плакали у нас редко, и Степан потребовал Юрко к себе. Этот тихий, пожилой крестьянин из ближайшей деревушки, приставший к нам с месяц назад и хорошо проявивший себя в нескольких операциях, действительно выглядел как человек, раздавленный горем.

Юрко рассказал, что его жену, брата и старшего сына жандармы арестовали, арендный договор на землю расторгли и обрекли на нищету старуху мать и меньших ребят. А всему виной он, его уход к партизанам.

Степан взял с собой четырех человек, меня и Робера в том числе. Мы пришли в деревню среди бела дня, на виду у всех направились к приземистому домику жандармерии и без стука вошли в кабинет главного блюстителя порядка. Кроме жандарма, там сидело еще двое постарше чином и почище одетых, гости из города.

— Сейчас же выпусти семью Кабеша, — сказал Степан, обращаясь к жандарму. Тот побелел, вскочил, стал что-то лепетать. — Быстрее! — повторил Степан, даже не взглянув в сторону городских чиновников. Мы выразительно повели дулами автоматов.

Жандарм вытащил из стола ключи, мы все отправились к сарайчику, стоявшему рядом, и еще через минуту родственники Кабеша были на свободе.

— Если еще раз тронешь кого-нибудь из семей партизан, расстреляю, — сказал Степан жандарму на прощанье.

Так началась особая миссия нашего отряда, никем не запланированная и лишь задним числом одобренная подпольным комитетом компартии. Каждый, кто приходил к нам с жалобами на притеснения помещиков, сборщиков налогов, стражников, был уверен, что мы поможем, и не ошибался.

Не всегда все проходило так гладко, как с семьей Кабеша. Более высокие власти, до которых дошли слухи о нашем вмешательстве в «законные действия» административных органов, пришли в ярость. Для ареста большой группы крестьян послали, кроме жандармов, еще роту регулярных войск с пулеметами. Нам об этом сообщили заранее, и мы встретили их на марше, в удобном для засады месте. Благо в этом районе крутых гор, узких расщелин и диких лесов таких мест было достаточно. Мы замаскировались и приготовились к бою. Степан был почему-то уверен, что дело обойдется без огня.

Впереди колонны покачивался на лошади командир роты — внушительного вида офицер с грозным выражением лица. Когда перед ним на дорогу свалилась подпиленная нами высоченная мохнатая ель, конь встал на дыбы, но офицер удержался в седле и выхватил из кобуры пистолет. Повернувшись к своему воинству, он отдал какую-то команду. А шагах в тридцати от него из кустов поднялся Степан и прокричал несколько фраз, напомнил, что конец гитлеровской Германии близок, что проливать кровь из-за интересов фашистов и их лакеев нет никакого смысла… Солдаты слушали его. Офицер яростно требовал открыть огонь и, не дав Степану договорить, сам выстрелил в него из пистолета. Степан упал. В нашем отряде было тогда восемнадцать автоматов, и все они стеганули по офицерам и пулеметчикам. Рота побежала.

Степан, лежа, крикнул: «Прекратите огонь! Пусть бегут». Пуля пробила его правое плечо. Это было его второе ранение за время партизанских действий.

Более длительный бой нам пришлось выдержать у городской тюрьмы, куда свезли арестованных из нескольких деревень. Там дрались два часа, потеряли одного убитым и четырех ранеными. Но арестованных выпустили, а тюрьму сожгли.

Расчет Степана оправдался. Местные жандармы стали нас бояться, а вся деревенская беднота поднялась за нас горой. Никогда еще не было у нас столько добровольных помощников, сообщавших нам не только о каждом шаге карателей, но даже об их замыслах. Именно в это время слава о Степане стала разрастаться и еще при его жизни приобрела все черты героической легенды.

Ондрей резонно опасался, что мы вынудим центральную власть бросить против нашего отряда такие силы, которые нас сомнут, и тогда крестьянам станет совсем худо. Степан возражал: «Побоятся. Думаешь, там все круглые дураки? Не все. Есть и такие, кто не сомневается, что через месяц-другой Красная Армия будет здесь и расплачиваться придется по каждому счету. Не пойдут они на большую войну против тех, кто защищает крестьян».

Но события развивались не совсем так, как он предполагал.

Только теперь, с высоты пережитого можно разглядеть и оценить изменчивую сложность обстановки тех дней.

Даже среди вступавших в ряды Сопротивления с чистой душой были не только коммунисты. В партизаны шли и питомцы католических школ, и просто неграмотные, не отличавшие левую сторону от правой. Путаница в мыслях и во взглядах на цели войны была невообразимая. Но всех объединяла ненависть к нацистам, и этого было достаточно.

Однажды ранним утром к нам поднялись трое хорошо одетых и вооруженных парней, притащивших с собой много еды и молодого вина. Привел их наш постоянный проводник из своего села и поручился, что на них можно положиться. Степан очень неохотно принимал пополнение. Наступила глубокая осень, находить надежные, теплые убежища становилось все труднее, но вновь прибывшие ему понравились, да и село, которое они представляли, стояло на хорошей позиции.

Старшим, если не по годам, то по взятой на себя роли, был среди троих Антон Берналек. Он и держался бойчее своих товарищей, и разговаривал уверенней. К Степану он, как и все, относился с сыновней почтительностью, и видно было, что готов к любому заданию. Мы уже второй день бездельничали, ждали донесений от разведки, наблюдавшей за нашей «подшефной» железной дорогой, поэтому Степан велел Францу поучить новичков партизанской азбуке.

Франц увел их в ближайший лесок, где у нас было оборудовано подобие учебного полигона. Но не прошло и часа, как все они вернулись. Франц был бледнее обычного, и доложил Степану, что группа Берналека не желает ему подчиняться.

Степан обычно не интересовался политическими взглядами вновь прибывших. На первых порах ему было достаточно рекомендаций проверенных людей. Лишь потом, в бою он испытывал новичка на прочность и просвещал как бы между прочим во время вспыхивавших споров. Но сейчас обстоятельства вынудили его на решающий разговор. Он сел сам и жестом пригласил усаживаться всех, кто болтался вблизи.

— Почему? — спросил он у Берналека.

— Зачем ты над нами начальником поставил шваба? Не хотим!

— Франц коммунист, — сказал Степан, не повышая голоса.

— А нам все равно — коммунист, фашист. Это политика. А мы боремся против швабов за свободу.

— За какую свободу?

Берналек оглядел нас, приглашая удивиться вместе с ним наивности вопроса. — Свобода, она и есть свобода. Чтобы никаких швабов и никаких политиков.

— Это очень интересно, — улыбнулся Степан. — Никаких политиков. И фашисты не нужны, и коммунисты… А скажи, почему ты до сих пор не освобождался? Сидел тихо, терпел. Дождался, пока Красная Армия оказалась на подходе, тут уж решил — пора. А если бы Красная Армия плюнула на тебя и остановилась бы на своей границе, а швабы все танки против тебя повернули, справился бы сам?

— На то она и Красная Армия…

— А знаешь ты, что Красной Армией руководят коммунисты — политики?

Берналек мрачно молчал.

— Знаешь, наверно. Так вот, получается, что без политиков-коммунистов никакой свободы ты не получил бы.

— Не путай меня, Русс. Я о швабе.

— Хорошо, давай о швабе. Франц рисковал своей жизнью, чтобы освободить меня, и Ондрея, и Яна, и Стефана, — перечислял Степан, указывая на каждого из нас пальцем. — А теперь он каждый день ходит под пули, чтобы освободить тебя. Потому что он тоже политик-коммунист. И я коммунист. Почему же вы ко мне пришли, если вы против всех политиков?