Марк Ланской – Битые козыри (страница 64)

У Эйба уже не осталось сомнений в том, что лаборатории Торна наращивают потенциал зла. Принцип Лайта требовал от него противодействия – устранения вреда и работы на пользу всем людям. Но тот же принцип запрещал ему нанести вред самому Зюдеру. Противоречие становилось неразрешимым, и если бы Эйб находился на интеллектуальном уровне бытовых мими, он, вероятно, последовал бы их примеру – недолго думая, подключился бы к высоковольтной линии, несмотря на договоренность с Зюдером. Но мощный аналитический аппарат подсказывал ему, что должен быть другой, более разумный выход.

Еще больше смятения в мысли Эйба вносили обзорные телепередачи, которые он по совету Зюдера стал регулярно просматривать. Он наблюдал за повседневной деятельностью людей и никак не мог совместить того, что видел, с заложенными в нем представлениями о разумности.

Однажды он долго сидел перед экраном, отражавшим очередной «трудовой день».

Вся страна отмечала такой, единственный день недели, как в стародавние времена отмечали праздники. Несколько сот миллионов людей, не достигших сорокалетнего пенсионного возраста, не переведенных в категории «освобожденных от труда» или «свободных кочевников», получали в этот день возможность работать четыре часа подряд. Все ДМ, автоматы, роботы, обслуживавшие специально выделенные предприятия, отключались и уступали места рабочим, техникам, инженерам.

Рабочие часы оплачивались людям достаточно высоко, чтобы они могли дожить до следующей недели. Но, как правильно изрек однажды Кокер, «этим бездельникам не угодишь». Оставались недовольные. Множество бездельников, получавших пособие, располагавших зонами кочевья и, помимо того, пользовавшихся правом нажимать рычаги автоматов «общественного благоденствия», люто завидовали работавшим. Не было согласия и среди последних. Одни требовали увеличения количества рабочих дней до двух в неделю и подстрекали молодежь к эксцессам. Вооруженные дальнобойными воспламенителями, безответственные юнцы проникали на заводы, калечили роботов, крушили ДМ и поджигали пролетавшие машины. Экстремистов приходилось укрощать «газами покорности и смирения», вызывавшими попутно сильную рвоту и многодневное состояние тихого идиотизма.

Находились и другие – считавшие четырехчасовую рабочую неделю чрезмерно тяжелой и призывавшие сократить ее до двух часов. Они утверждали, что существующая норма труда непосильна и вконец изматывает организм человека. Сторонники такой реформы тоже апеллировали к молодежи и находили желающих подраться. Еще лучше вооруженные шайки избивали своих противников, а заодно также громили ДМ и роботов. Силы законности и порядка обращались с этими бунтарями более гуманно. Им давали достаточно времени, чтобы израсходовать накопившуюся энергию, и лишь потом успокаивали «газом умиротворения», не вызывавшим рвоты, но состояние идиотизма сохранявшим.

Эйб увидел на экране и чудаков, не принимавших участия в дискуссиях о длительности рабочего времени. Они по-своему решали сложную проблему. Побуждаемые неразгаданными импульсами, они по многу часов трудились дома – разбирали на составные части всю мебель и электронную аппаратуру, колдовали над их обломками и собирали по собственным схемам. Сделанные таким образом вещи оказывались гораздо хуже прежних, но почему-то их создателей переполняло чувство удовлетворения.

Некоторые додумались ломать даже стены комнат и потом наново их восстанавливать. И так изо дня в день – утром ломали, к вечеру воздвигали. Для обслуживания таких трудолюбцев была создана сеть магазинов, торговавших орудиями быстрейшего сокрушения любой конструкции. Их рекламный девиз был лаконичным: «Ломай на здоровье!»

После этой передачи Эйб зажал Зюдера в тиски труднейших вопросов.

– Чем объяснить поведение людей в дни труда? – спрашивал Эйб. – Почему они стремятся к рабочим местам, хотя знают, что автоматы все сделают гораздо лучше и дешевле, чем они?

– Иначе они не получали бы заработной платы и не могли бы покупать то, что им нужно, – не совсем уверенно ответил Зюдер.

– Не могу с этим согласиться. То, что люди получают в такие дни, мало чем отличается от обычных пособий. Они ведь почти ничего не производят. Их изделия тут же ломают. Для чего этот взаимный обман?

– Нам нужна работа, Эйб, – не находя более убедительных аргументов, сказал Зюдер. – Нужна не только чтобы получать деньги. Мы не можем жить без работы.

– Почему?

– Не знаю, Эйб, – признался Зюдер. – Видимо, такова наша природа.

– Если такова ваша природа, зачем же вы создали столько средств, лишивших вас работы?

– Не знаю, Эйб… Это получилось как-то само собой… Никто не представлял себе, что все так обернется…

– Я видел, как ломают только для того, чтобы восстановить и снова сломать. Помогите мне найти хоть один разумный штрих в этой картине безумия.

– Не могу, Эйб. Ты теперь образованней меня, может быть, ты и найдешь.

– Нет, и я не могу. Не могу понять и не могу примириться. Для меня ясно, что все мы – и ДМ, и мэшин-мены, – лишая людей работы, причиняем им зло, и, следовательно, наша деятельность неразумна. Ничего другого нам не остается, как прекратить ее.

– Что ты! – испугался Зюдер. – Мы ведь уже говорили на эту тему. В первую очередь ты причинишь вред мне.

– Это будет меньшее зло. С тех пор как вы открыли мне новые источники информации, я понял, что принцип, определяющий поведение мэшин-менов, несовершенен. Мы не можем всегда и всем приносить только пользу. Вы были правы, когда утверждали, что взаимоотношения людей в обществе очень сложны. Одно и то же действие может стать добром для одних и злом для других. В истории человечества я не нашел ни одного события, которое пошло бы на пользу всем без исключения. Всегда кто-то радовался, а кто-то страдал. Зло неизбежно. Нужно только разумно выбирать то, которое заденет наименьшее количество людей.

– Но своим бездействием или самоуничтожением вы никакого добра большинству не принесете. Наоборот! Ему станет еще хуже.

– Докажите. Та информация, которой я располагаю, не дает мне оснований для такого вывода.

Окончательно растерявшись, Зюдер молча искал нужные слова. Эйб его не торопил.

– Я попытаюсь связать тебя еще с одним источником информации, – сказал Зюдер. – Надеюсь, ты поймешь, что твои выводы ошибочны.

– Хорошо, я отложу свое решение.

Милз был встревожен сообщением Зюдера и, посоветовавшись с Лайтом, предложил привезти Эйба в лабораторию.

Сделать это было непросто. Супермими находились на особом режиме. Хотя никто не запрещал им отлучаться из лаборатории и никаких запретов, кроме заложенных при их рождении, они не признавали, но так уж была рассчитана программа их работы, что желание «прогуляться» у них не могло даже возникнуть.

Дополнительная трудность заключалась в том, что никто вне узкого круга лиц не знал и не должен был знать об использовании в лабораториях корпорации труда мэшин-менов. Разоблачение такого нарушения закона вызвало бы громкий скандал.

Милз подсказал Зюдеру убедительный довод для того, чтобы получить официальное разрешение на поездку к Лайту.

Зюдер сказал Торну, что появилась настоятельная необходимость познакомить одного из мэшин-менов с работами доктора Лайта.

– Хотя Гарри ничего о своих успехах не сообщает, – говорил Зюдер, – но, судя по всему, он добился многого.

– Это не новость, – перебил Торн. – Но он ни с кем делиться не желает.

– Если наш Эйб побывает в лаборатории, он разберется во всем без подсказок, и мы получим ценнейшую информацию.

Торн не забывал о витагене, иногда справлялся у Лайта, как идут дела, но ничего существенного не узнавал. Предложение Зюдера представилось ему соблазнительным.

– Ты думаешь, что тебе удастся туда проникнуть?

– Уверен. У меня с Бобби сохранились дружеские отношения, и он не откажет мне в экскурсии по лаборатории. А Эйба я выдам за обычного мими-секретаря.

– У тебя, Арт, появились интересные мысли и хорошая хватка, – одобрительно сказал Торн. – Попытайся. Но все, что там раскопаешь, передашь мне лично! И больше никому.

Прежде всего Эйба познакомили с Диком. Эйб был гораздо совершенней своего прародителя, но зато Дик, изучив голограммы тысяч людей, располагал такими сведениями об их душевной жизни, о которых его потомок и не подозревал. Им было о чем поговорить, и никто им не мешал.

Развернув перед Эйбом одну из обобщенных голограмм, Дик предупредил его:

– Перед тобой очень несовершенная конструкция. В ней много взаимоисключающих узлов. Но, не разобравшись в них, ты не найдешь ответов на вопросы.

– Меня особенно интересует, как выглядит и какое место занимает в этой конструкции принцип доктора Лайта.

– Такого механизма ты в мозгу человека не найдешь.

– Как же он появился у нас с тобой? Если доктор Лайт подчинил нашу деятельность своему принципу, значит, идея такого механизма родилась в его мозгу.

– У людей рождалось очень много прекрасных идей, – заметил Дик, – но это не мешало им самим постоянно делать глупости.

– Какой смысл ты вкладываешь в слово «глупость»?

– Поступать во вред себе и другим людям, то есть делать как раз то, что запрещено нам принципом.

– Это я знаю из истории человечества, но хотел бы понять, почему так происходит.

Дик уже догадался, что информация, которой напичкан Эйб, весьма односторонняя и объяснять придется с азов.