Марк Ланге – Невыбор (страница 11)
— Что с ним стало? — тихо спросил Кирилл, уже догадываясь об ответе, чувствуя ледяную тяжесть на душе, словно на неё положили слиток свинца.
— Его нашли в подъезде с перерезанным горлом, — бесстрастно, без единой интонации, сказала Светлана, глядя в лобовое стекло на пустую, освещённую мигающими огнями парковку, как будто читала сводку погоды. — Милиция сказала — ограбление. Случайное нападение. Но из квартиры ничего не пропало. Ни денег, ни техники. Пропала только его тетрадь с рукописными заметками. И его жёсткий диск из компьютера. А эту флешку он успел отдать мне за день до этого. Сказал: «Если со мной что-то случится, найди того, кто поймёт». Его взгляд был пустым, как выгоревшее небо, в нём не осталось ничего человеческого, лишь чистая, безличная информация, стремившаяся наружу.
Они сидели в молчании, и это молчание было громче любых слов, тяжелее любого обвинения. Два незнакомых человека, запертых в металлической коробке на краю спящего города, связанные теперь общим знанием, общим страхом и общим врагом, чьего лица они не видели, но чьё присутствие ощущали в каждом дуновении ветра, в каждом мерцании фонаря, в самой гуще окружающей их ночи, которая вдруг стала живой, дышащей и бесконечно враждебной. Снаружи завыл ветер, раскачивая верхушки фонарей, и длинные тени поползли по потолку салона, как щупальца слепого, но чуткого существа.
— Они не просто скрывают правду, — наконец, разрывая тишину, сказал Кирилл, и его слова падали в темноту, как камни в чёрную воду, не оставляя кругов. — Они убивают. Систематически. Целенаправленно. Они знают. Они знают, что это такое, и делают всё, чтобы это знание не распространялось. Чтобы никто не сложил пазл.
Светлана кивнула, всё так же глядя вперёд, словно наблюдая за разворачивающимся за стеклом немым кино их собственной гибели.
— Значит, мы следующие в списке. Или уже в нём. — Она медленно повернула к нему своё бледное, истерзанное лицо, и в её взгляде читалась не покорность судьбе, а холодная, отточенная ярость загнанного в угол зверя, у которого не осталось ничего, кроме этой ярости. — Что будем делать?
Кирилл посмотрел на свои руки. Руки патологоанатома. Они лежали на руле — бледные, с тонкими пальцами, с вечными микротрещинами от частого мытья, с въевшимся запахом формалина. Эти руки вскрыли сотни тел. Они находили тромбы, опухоли, разрывы, следы ядов. Они давали ответы. Но сейчас, в этой машине, на краю спящего города, он понял: всё, что он умел, больше не имело значения. Он вскрывал мёртвых. Теперь ему предстояло вскрывать живых. Или тех, кто притворялся живыми. Или саму реальность, которая оказалась трупом, который кто-то пытается выдать за живого.
Кирилл взял у неё из рук флешку. Крошечный кусок пластика и кремния, который весил сейчас больше, чем все его прошлые годы, вся его прежняя, размеренная жизнь, все его представления о мире. Он ощущал его шершавую поверхность пальцами, как ключ от двери, за которой скрывалась либо пропасть, либо спасение, либо нечто третье, не поддающееся никакому определению.
— Будем искать других, — сказал он, и его голос обрёл странную, металлическую твёрдость, звучащую чуждо в его собственных ушах. Это был голос командира, которого он в себе не знал. Голос человека, который только что сжёг за собой все мосты и теперь видел перед собой лишь одно — поле боя. — Нас не может быть всего двое. Их должно быть больше. Врачи, медсёстры, родственники… Те, кто видел. Кто не испугался или испугался, но не смог забыть. Мы найдём их. И мы соберём все части. Все эти чертежи, коды, уравнения. Мы поймём, что они пытаются нам сказать. Мы поймём, что такое «Проект Светляк».
Он резко повернул ключ зажигания. Рёв мотора прорвал давящую, гробовую тишину, звуча не просто вызовом, а объявлением войны. Войны невидимой, войны за саму душу реальности, за право знать, что скрывается за кулисами мироздания. Они не обменялись номерами, не договорились о новой встрече, не наметили план. В этом не было необходимости. Они стали сообщниками. Одной клеткой в зарождающемся организме сопротивления, который был обречён либо победить, либо умереть, но уже не мог просто молча наблюдать за тем, как мир медленно проваливается в беззвучный кошмар. Было понятно, что теперь они связаны прочнее, чем любыми договорённостями — связаны общим знанием, что мир не таков, каким кажется, и что невидимая война уже идёт, и они только что вступили в её ряды.
Светлана молча вышла из машины и, не оглядываясь, побрела к своей. В свете мигающего фонаря Кирилл увидел её лицо — она на мгновение обернулась через плечо, и в этом коротком взгляде не было ни страха, ни надежды. Только усталость. Глубокая, вселенская усталость человека, который уже прошёл через ад и знает, что ему предстоит пройти через него снова. Её тёмная фигура растворилась в сумерках между мигающими огнями, словно её поглотила сама ночь. Кирилл смотрел, как её задние фонари тают в ночи, два красных точки, и чувствовал, как его одиночество, бывшее до сего момента тяжким, невыносимым бременем, внезапно обрело новый, странный вкус. Вкус начала долгой, тотальной войны, которую он не выбирал, но которая отныне стала единственным смыслом его существования. Вкус крови, железа и пороха на губах реальности. Вкус холодного металла и решимости. Вкус начала войны.
Он ещё сидел в машине, не заводя мотор, когда телефон пискнул. Сообщение. Незнакомый номер. Он открыл его и прочитал короткую, как удар ножа, строку:
Сердце сжалось и пропустило удар. Елена Сергеева. Значит, её телефон прослушивают. Или квартиру. Или всё вместе. Он оглядел парковку — пусто. Но пустота эта вдруг показалась ему не отсутствием людей, а присутствием невидимых, но внимательных глаз. Он сунул флешку в потайной карман куртки, туда же, где лежала тетрадь Семёнова, завёл мотор и выехал с парковки, не включая фар, пока не отъехал на квартал и не растворился в лабиринте спящих улиц.
Теперь он знал наверняка: охота началась. И дичь — не только он один, но и все, кто вступил с ним в контакт. Марина Семёнова — первый свидетель. Елена Сергеева — аналитик, чей адрес уже засвечен. Светлана — хранитель флешки и сестра убитого «Архитектора». Все они были звеньями одной цепи, и невидимый враг методично, звено за звеном, эту цепь разрывал. Кирилл сжал руль, чувствуя под пальцами холод кожи и биение собственного сердца — ровное, тяжёлое, как удары колокола, отсчитывающего время до следующего хода. Он не знал, кто они — те, кто прятался за словами «они» и «система». Но он знал, что они не остановятся. И он не остановится тоже.
Глава 6
Кабинет профессора Зайцева пах так, как должно пахнуть в кабинетах начальников от науки: старым деревом полированного стола, дорогим, но выдохшимся табаком, пылью с переплетов диссертаций и едва уловимым, горьковатым ароматом несбывшихся амбиций. Это был запах системы, въевшийся в стены, в ковёр, в портрет ректора на стене, в сам воздух, который был густым и неподвижным, словно в музее восковых фигур. Воздух был настолько спертым, что, казалось, можно было провести по нему рукой и ощутить вязкую, невидимую пленку формальности и страха. Сам Зайцев сидел за своим монументальным столом, похожий на добродушного, но уставшего от жизни мудреца. Очки в тонкой золотой оправе съехали на кончик носа, пухлые, бледные пальцы с изысканной медлительностью перебирали папку с грифом «Для служебного пользования», и этот неспешный, почти ласкающий жест казался куда более угрожающим, чем любая резкость. Он улыбался, но улыбка эта была кривой, натянутой, как плохо зашитая рана, за которой проглядывало нечто твердое и безжалостное. Его взгляд, скользя по Кириллу поверх стекол очков, был подобен скальпелю, который еще не режет, но уже измеряет, оценивает глубину будущего разреза.
— Кирилл Ильич, садитесь, прошу вас. Не стойте как на паперти, — его голос, бархатный, глубокий, идеально подходящий для чтения лекций о тропических болезнях и для произнесения протокольных соболезнований родственникам усопших, обволакивал Кирилла, пытаясь смягчить тот удар, который готовился обрушиться. В этом голосе была липкая, сладковатая ядовитость дорогого коньяка, которым запивают горькую пилюлю приказа.
Кирилл опустился в кожаное кресло, холодное и неудобное, словно специально созданное, чтобы визитер не расслаблялся, не забывался, всегда помнил о своём месте в этой строгой иерархии. Кожа с противным шипением приняла вес его тела, и ему почудилось, что это шипение исходит от самого кресла, от этой комнаты, от всей этой выхолощенной, бесчувственной системы.
— Вы хотели меня видеть, Иван Михайлович? — его собственный голос прозвучал чуждо и громко в этой давящей тишине, словно он бросил камень в стоячее болото, и вот теперь наблюдал, как медленно расходятся круги по его илистой поверхности.
— Хотел, хотел, — Зайцев отложил папку, сложил руки на животе и покачался в кресле, и скрип пружин был единственным живым звуком в этой мёртвой, казенной атмосфере. Этот скрип был похож на тиканье часов, отсчитывающих время до некоего неизбежного финала. — Как у вас дела, коллега? С нагрузкой справляетесь? Осенний наплыв, я слышал, серьезный. Сезон самоубийц, дорожно-транспортных происшествий, инфарктов… Природа, что ли, зовет, или просто статистика набирает свой годовой процент. Он говорил о смерти как бухгалтер о квартальном отчёте, и в этой обыденности сквозила чудовищная, леденящая бесчеловечность.