Марк Криницкий – Три романа о любви (страница 25)

Увидев ее, приближающуюся в странном, неряшливом виде, с больными, безумными глазами, Курагин попятился.

В то время, как он растерянно смотрел, удивляясь происшедшей в ней перемене, она подошла к нему вплотную и, вытянув указательный палец к двери, сказала, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Мерзавец, вон!

XXV

— Значит, ни на какие уступки она не пойдет. Это ясно, — сказал Курагин Петровскому. — Да если хочешь, оно и понятно. Она для этого слишком умна. Всякая уступка с ее стороны, собственно, была бы нарушением совершенно цельной, продуманной системы. А для нее всего важнее, как говорится, сохранение принципа во всей его неприкосновенной чистоте. Принцип же один: ты должен принадлежать ей душой и телом. Всякое изъятие само по себе нарушает принцип, даже самое ничтожное, на какой-нибудь дюйм или вершок. Отсюда ясно: или ты должен капитулировать, или…

Он развел руками.

— Или уехать, — сказал Петровский.

— Да, если хочешь, то и уехать. (Теперь Курагин сильно раздражался.) — Если человек не хочет сделать никакого употребления из своих мозгов, то против него по необходимости приходится принимать репрессивные меры.

Он был страшно оскорблен, что Варюша послала его к черту. Петровский чувствовал почти удовольствие.

— Я же тебе говорил, что я как мужчина, всегда на твоей стороне, — говорил Курагин смешной, сбивчивой скороговоркой. Теперь он уже немного лебезил. — Но справедливость никогда не была мне чужда. Если женщина объявляет очевидную войну здравому смыслу, тогда она теряет всякое право на уважение. Ты должен немедленно уехать из Москвы. Слышишь?

— А практика?

— Да, вот только практика… Но ты сумеешь ее наладить и в другом городе.

Его голос стал натянуто-пустым, неуверенным.

— Ты, может быть, думаешь, что между городами нет путей сообщения?

— То есть, ты хочешь сказать, что Варвара Михайловна приедет и туда? Это правда. Я не сообразил.

Он был глуп и смешон в своей растерянности закоренелого холостяка.

— Дело в том, — сказал Петровский, который за этот час уже взвесил отчетливо свои шансы, — что ее позиция всегда и во всех отношениях сильней моей: и физически, и морально. Во-первых, за нее общественное мнение и закон. Брошенная жена всегда вызывает сочувствие окружающих, в особенности, если у нее есть дети. Во-вторых, это только так легко сказать: разорвать с семьей, уехать, устроиться в другом городе, а, в сущности, это то же самое, что переехать на Луну или на планету Марс. Может быть, подобные перевороты легко делать в молодости, но я уже отяжелел. В-третьих, — и самое главное, — как на все это будет реагировать Варюша? Например, она угрожает мне морфием, и, действительно, у ней есть небольшой запас… вполне достаточный.

Курагин визгливо и злобно рассмеялся.

— Голову даю на отсечение, что ничего подобного с ней не случится. Не из таких. Она предпочтет с тобой бороться до конца. И победить. Да, победить, потому что ты — тряпка.

Внезапно и с непонятным раздражением он напал на Петровского.

— Ты должен уехать, или я к тебе потеряю всякое уважение. Уехать временно, чтобы, по крайней мере, наказать ее. А то ведь я знаю тебя: вот ты сейчас здесь сидишь: «Я ненавижу, она — дрянь, и больше ничего!», а через час поплетешься к ней же с повинною, будешь ползать перед ней на карачках и целовать ее туфлю. Разве можно уважать такого, как ты? Прежде всего, ты не должен был доводить себя до такого положения. (Постепенно он опять впал в менторский тон.) Ты сам развратил женщину своею глупою уступчивостью. Женщина непременно требует, чтобы ее держать в кулаке.

— Женщина, требующая, чтобы ее держать в кулаке, не может меня интересовать, — сказал Петровский. — Подобную женщину я не могу уважать, а женщина, которой я не уважаю, теряет для меня всякую прелесть.

— Да, но все-таки ты прожил с Варварой Михайловной чуть ли не более восьми лет и до сих пор, по крайней мере, был счастлив.

— Я?!

Петровский удивленно поднял голову.

— Да, ты. И это скажу не один я, а решительно все, кто только вас знал в течение этих лет. Вы были то, что называется нежные супруги.

— Чепуха! — Петровский с отвращением поморщился. — Я же тебе уже сказал, что возненавидел ее с первого дня, но было поздно отступать. Возненавидел сначала бессознательно, чисто-внутренне, боясь себе даже сознаться. Все хотелось верить, что это, может быть, и не так.

— Значит, ты утверждаешь, что прожил все восемь лет с женщиной, которую нисколько не любил?

Петровский молчал.

— Так ведь это же, понимаешь, преступление!

— Может быть.

— Значит, ты все эти восемь лет лгал?

— А что я должен был делать?

— Ты должен был порвать с нею в самом же начале. Я в таком случае не оправдываю тебя. Я уже говорил тебе, что ты сам во всем виноват.

Курагин говорил с таким видом, как будто для него было чрезвычайно важно обвинить во всем Петровского.

— Послушай, можно ли быть таким наивным? Ты запутал жизнь себе и ей, наплодил без нужды ребят. Разве может себя вести таким образом умный, интеллигентный и культурный человек? Ты после этого дурак и больше ничего. И пропадай, как знаешь. Ничем я тебе не могу помочь.

Петровский поднялся с дивана. Курагин внимательно следил за его определенными, рассчитанными движениями. Очевидно, он что-то задумал, только не говорил.

— Ну, в таком случае, я пойду… — сказал Петровский.

Курагин озабоченно подошел и загородил ему дорогу.

— Куда ты пойдешь?

— Но ведь, ты… ругаешься. Поеду с визитами.

— А потом?

— Потом… не знаю.

Курагин сделал смешно-умоляющую физиономию.

— Вася, милый, послушай меня хотя бы раз в жизни! Поезжай сегодня же в Петроград.

— Я не знаю… может быть…

— Не может быть, а непременно… Ты придешь в себя, одумаешься, и Варвара Михайловна тоже немного поостынет. В этих случаях временная разлука дает самое лучшее показание. Просто вы осточертели друг другу. Ей-Богу.

Вероятно, ему показалось, что он сделал удачное открытие, потому что начал громко смеяться.

— Пройдет неделя, и ты, может быть, даже первый встоскуешься: где, мол, Варюша?

Он похлопал Петровского по плечу, и толстый живот его дергался от смеха.

— Может быть, все это не так уже страшно. Скажи: ты раньше никогда не уезжал от нее надолго?

— Никогда.

— Ну, вот, ну, вот… Голубчик. Уезжай на неделю в Петроград. Кстати, побываешь в «Медицинском Обозревателе». Ведь тебя иначе и канатом туда не вытащишь. Сколько уже раз тебя просили. И дело сделаешь, и душу отведешь. Ну, и Варюша получит первое предостережение.

— Противно это, — сказал Петровский.

Ему внезапно почему-то ясно представился образ Раисы Андреевны. Если бы он был женат на ней, ему бы не пришлось переживать того, что он переживает сейчас с Варюшей.

Но Курагин настаивал:

— Ты должен дать мне слово, что сегодня же уедешь в Петроград. Ну, Вася, голубок, я прошу тебя. Можешь ты исполнить мою просьбу? Сейчас же отправляйся на вокзал и бери билет. Иначе мы с тобой больше не знакомы. Да будь же ты хоть раз в жизни мужчиной!

Действительно, поездка в Петроград представляла какой-то временный выход. Ведь, не мог же он, на самом деле, как ни в чем не бывало вернуться домой? Ведь тогда уже крышка. Он несмело поглядел на Курагина. Тот понял его взгляд.

— Нечего долго раздумывать, Вася. Хочешь, я вместе с тобой поеду, провожу тебя?

— Но ведь, она все-таки сейчас больна… Это было бы жестоко…

Курагин смеялся и продолжал похлопывать его по плечу.

— Ну, ну, ладно. Оставь эти глупости. Ты увидишь, она совершенно успокоится в твое отсутствие. Напиши ей с дороги письмо… теплое, но вместе решительное… Надо же когда-нибудь тебе начинать? Ведь иначе же это — могила!

Петровский против воли усмехнулся.

— Согласен, согласен! — кричал Курагин. — Он едет… Ну!

Он протянул Петровскому руку.