Марк Криницкий – Случайная женщина (страница 33)

Она встала из-за стола.

— Но что должна я «ей» сказать?

Стук повторился.

— Нет, это не она, — уверенно сказал Петровский.

Раиса подошла к двери и крикнула, поправляя волосы:

— Войдите.

Дверь приоткрылась.

— Телеграмму господину Петровскому.

Раиса взяла ее и брезгливо протянула ему. Петровский не понимал, на что она сердится. В этом было неприятное, мелко-женское. Ведь не мог же он уехать в Петроград, не указав точного адреса для корреспонденции?

Во все время, пока он распечатывал и читал телеграмму, Раиса, сидя за столом, иронически его наблюдала.

Петровский прочел:

— «Целую и крепко обнимаю. Спокойна. Знаю, что ты мой. Варюша».

— Можно?

Раиса протянула руку за телеграммой.

Это было тоже чересчур по-женски. Он медлил, аккуратно складывая телеграмму.

— Значит, нельзя?

В глазах была насмешливая просьба.

— Телеграмма совершенно пустая, как и следовало ждать… от Варюши, — сказал он.

— Значит, тем более… Или, может быть, ты считаешь это за навязчивость с моей стороны?

Виски ее порозовели. Она опустила руку.

— Да, конечно, ты прав. Какое основание я имею рассчитывать на подобную твою откровенность?

Пальцы, которыми она открывала края кофейника, дрожали. Она попробовала улыбнуться.

— Я соглашаюсь, что была бестактна.

— Пожалуй, если хочешь, прочти.

Он протянул ей телеграмму.

— О, нет! С какой стати?

Подумав, он спрятал телеграмму в карман и, подойдя к Раисе, хотел ее обнять и поцеловать ее руку.

Она осторожным движением плеч освободилась.

— Знаешь, нет… не надо сейчас… Конечно, это нехорошо. Я это сознаю. Это мелочность.

В глазах ее стояли неподвижные слезы.

— Вот видишь, я какая? Но ведь я же предупреждала тебя еще вчера, что я нехорошая. Я не хотела тебя обмануть. Если хочешь, ты можешь меня бросить, но я знаю, что я лучше не буду.

Она встала, отошла к окну и так стояла неподвижно, глядя на Невский. По временам она подносила одну руку к лицу. Плакала. Как жаль! Это так мало походило на вчерашнее.

— Дай мне телеграмму, — наконец, сказала она, внезапно повернувшись.

Лицо ее, лукаво и вместе извиняясь, улыбалось.

— Видишь, какая я дурная, но я предупреждала тебя.

Небрежно взяв телеграмму, она скользнула по ней издали глазами. Губы ее отдельно усмехнулись.

— Поэтому ты не хотел мне показать?

Она глядела внимательно, и в этом взгляде было отчуждение.

— Боже, как просто! Весь ужас в том, что все гораздо проще…

Молча долго смотрела перед собой, потом сказала:

— Да.

Перевела глаза на него.

— Ну, что же мы будем дальше делать? Поедем опять сегодня вечером на Острова? Или жизнь не может быть вечно праздником?

Она стояла перед ним, по-вчерашнему тщательно одетая, холодно-спокойная, спрашивающая.

— Вы направо, я налево. Да? Говорите же, Бога ради.

— Конечно, нам нужно взвесить все происшедшее, — сказал он, думая о Варюше. Он понимал, что Варюша решила со свойственною ей настойчивостью проводить свою новую программу. Она хочет довольствоваться его честным словом, потому что знает, что он не захочет быть вечно лжецом перед самим собой. Но что он мог сказать Раисе? Она сама должна понимать, что ему нечего сказать. К чему же тогда это ожидание, эта просьба во что бы то ни стало что-то говорить? Он просто несчастен, совершенно так же, как она, и ему не о чем ей говорить.

Но она ожидала с раздраженным видом. Неужели она надеялась услышать от него, что он ради нее порвет с Варюшей?

Он сказал робко:

— Присядем, поговорим.

Но слова были не те. Смотрел на нее и старался себе представлять ее вчерашнею… «Пусть пылающий напиток перельется через край»… Огни и теплота ресторана… сближающее одиночество отдельного кабинета… И потом, ведь никто из них не обещал ничего друг другу… Да, было безумие, а сейчас утро… Ну, да. Так что же из того? Разве это означает, что теперь надо перестать быть порядочным? Ведь он же ничего, решительно ничего не может ей сказать.

Он смотрел на нее, ожидая помощи. Потом взял ее руки, соединил вместе и тихо сжал.

Конечно, она должна все это переживать крайне болезненно. К тому же — эта телеграмма… Все это понятно… Он сочувствовал ей, но ему хотелось, чтобы она также поняла его как можно лучше… не подумала бы, что он хочет теперь бежать, скрыться.

Стараясь ей сказать это глазами, он, участливо пожимая руки, глядел ей в глаза.

— Как я хотел бы… как я хотел бы, чтобы ты меня поняла!

Ему было немного трудно говорить ей сейчас «ты», но он сказал нарочно, чтобы она поняла, что он кладет решительную грань между своим прошлым и будущим.

— Я знаю, что это бесконечно мучительно.

Ему хотелось сказать ей, что он просит ее, чтобы она жалела Варюшу… жалела всегда и не смотря ни на что. Еще сказать, что он сейчас глубоко-глубоко несчастен оттого, что изменил Варюше и что это не имеет никакого отношения ни к ней, ни к его душе, потому что ему бесконечно, безумно жаль Варюшу. Если бы это было нужно и могло помочь делу, он немедленно же, не задумываясь ни одной минуты, разрядил бы себе револьвер в висок… И это опять же не имеет никакого отношения к его чувству к ней… Как жаль, что она все-таки может его не понять… Но почему, почему? Ведь тогда же не надо было и вчера… Не надо было, не надо ничего.

Он еще крепче сжал ее руки и притянул ее к себе.

— Мне больно, — сказала она, но глаза ее оставались неподвижными, по-прежнему чужими.

Он сказал с упреком, с болью:

— Тогда не надо, не надо.

И, мгновенно разжав руки, встал. Встал, почти отбросив ее от себя. Ах, как это странно!

Он так и сказал:

— Как это странно.

— И это все?