Марк Криницкий – Маскарад чувства (страница 23)

Ах, зачем эта ночь, Так была хороша? Не болела бы грудь, Не страдала б душа.

И потом, стуча каблуками, бросилась к тройке, мерно потряхивавшей бубенцами.

— Вы забыли калоши, — сказал Иван Андреевич.

— Не надо. Оставьте ваши глупости.

Но Боржевский вернулся и принес их.

— Нет, уж вы, Миликтриса Кирбитьевна, оденьте.

— Одень. Ну! — строго приказала Катя.

Тоня отшвырнула калоши ногой, они так и остались лежать у крыльца.

Иван Андреевич сел, качаясь в лунном свете. Тоня подвинулась к нему и коснулась упругим коленом его колена. Катя села на колени к Боржевскому.

Звуки вальса неслись, Веселился весь дом. Я в каморку свою Пробирался с трудом,

— пела Тоня вполголоса, осматриваясь по сторонам, и вдруг сорвала с головы белый, похожий на ком снега, капор.

— Ах, холодно! Мой милый меня согреет.

Она прижалась к Ивану Андреевичу плечом и затихла. Он притянул ее к себе. Внезапно ему показалось, что эта женщина, такая бесшабашная, свободная и чужая среди людей, бесконечно ему дорога.

Он хотел ей сказать что-нибудь ласковое, чтобы она поняла, как она ему близка.

— Вы, Тоня, замечательная.

Катя захохотала.

— Он в нее влюбился. Смотрите, право.

— Вы плохо греете… Ну? — капризно сказала Тоня.

Она совала ему руки, и он грел их дыханием и целовал.

— Осторожнее, черт, — крикнул Боржевский ямщику. — Ты нас вывалишь. Что они у тебя испугались, что ли?

Тот что-то крикнул, но ветер вырвал его слова.

— Что он сказал?

— Застоялись, говорит.

Иван Андреевич только сейчас почувствовал бешеную скачку.

Тоня приподнялась, и тотчас же ее бросило назад, прямо к нему на колени. Прическа ее растрепалась, и выбились пушистые пряди волос.

— Шибче, шибче, — кричала она и хлопала в ладоши.

— Ну тебя к бесу! Еще и впрямь понесут. Сиди.

Катя схватилась за ободок, и Ивану Андреевичу было противно смотреть на нее. Лицо ее с подведенными карандашом глазами, сейчас такое выпуклое от лунного света, было жалко от мелкого, животного испуга. Она порывалась выскочить.

«Почему она так бережет свою жизнь?» — удивился Иван Андреевич.

— Сядь, — приказал Боржевский. — Так хуже пугаешь.

Иван Андреевич чувствовал Тонину щеку на своей щеке. Ее волосы щекотали ему глаза и мешали видеть.

— Эй, Вася, осторожнее: дома жена, дети!

— Правда? — спросила Тоня, и он увидел близко ее блещущие, любопытно-вопросительные глаза. — Сколько у тебя детей?

— Только один и тот далеко. Я ведь теперь одинокий.

Ему хотелось, чтобы Тоня почувствовала, что он смотрит на нее не как на падшую девушку.

— Какой вы чудной, — сказала она шепотом. — Вы хороший.

Лошади умерили бег и пошли спокойнее.

Тоня накинула на голову шарф и, плавно покачиваясь на коленях у Ивана Андреевича, пела, подражая цыганскому выговору:

Сухой бы я корочкой питалась, Водицу мутную пила, Тобой бы я, милый, наслаждалась И вечно счастлива была.

Он обнял ее крепче и попросил:

— Пойте, как следует.

Она помотала отрицательно головой.

Найми ты мне комнату сырую: Я все равно в ней буду жить. Ходи хоть раз ко мне в неделю, Я все равно буду любить.

— Дура! — сказала Катя. — Разве ты способна на любовь? Василий Иванович, полюбите лучше меня. Господи, смерть курить хочется. У кого есть папиросы? И что это какие у нашей Дьячихи блины жирные?

Она икнула.

— Тише! — сказал Боржевский. — Маленькая.

— И чего мы уехали? — продолжала Катя, закурив. — Теперь бы коньяку в самый раз.

— Поворачивай назад, — приказал Боржевский. — Что верно, то верно.

Ямщик тпрукнул. Упало сердце, и гудели ноги.

— Стойте! Где мы? — спросила Тоня.

Вдали виднелась, среди купы облетевшей листвы, каменная белая усадьба, точно вымершая. Заливались печальным лаем собаки.

Тоня привстала, потом вдруг выпрыгнула на подножку. Катя схватила ее за руку, но та выдернула руку.

— Пусти, стерва.