Марк Котлярский – Тот, кто не читал Сэлинджера: Новеллы (страница 5)
И, не находя выхода, мысль заметалась, как попавший в капкан зверек.
Объяснения, которые он выстраивал для себя, не выдерживали критики, падали, как карточный домик, больше походили на бред, будучи лишенными всякой логики.
Он бредил о том, что она ни с того ни с сего сочла их отношения бесперспективными, ее утомило ожидание их и без того не частых встреч, замучил бестолковый быт, вселилось сожаление о разводе с мужем, тяготит материальная неустроенность, дергает беспокойство из-за утерянного социального статуса, обострилась ситуация на работе, ребенок, оказавшись предоставленным сам себе на летних каникулах, требовал не просто пристального внимания, а полного погружения в его воспитание; и как любящая и хорошая мать, она не могла допустить, чтобы ее сын был в чем-то (и чем-то) ущемлен…
Ум охотно соглашался со всеми, предложенными им самим, вариантами развития событий, но чувство бунтовало, отбрасывая даже самое мало-мальски возможное объяснение, как ненужный хлам.
Чувство творило чудеса, обходя разум на крутых поворотах, сжимало сердце, терзало душу, подобно стервятнику, и не давало покоя, отравляя существование.
Он пытался вызвать ее на откровенный, серьезный разговор, зная, что она не выносит серьезных разговоров и прочих разборок.
Да он и сам терпеть не мог выяснения отношений, но тут его прорвало.
Он говорил, яростно бросая слова, она изредка отвечала, но как-то невпопад, словно думая о чем-то о своем, и тем самым распаляла его еще больше.
Разговор накалялся.
В отчаянье он перешел на крик:
— Да пойми ты, пойми, наконец, черт возьми! Я всегда был с тобой рядом все это время, и ты была рядом со мной! И вдруг… — он помедлил, подбирая слова, — вдруг… будто что-то «надтреснуло». Ну, как тебе еще объяснить?!
Она вздохнула, пожав плечами:
— Не понимаю, что там у тебя происходит, не понимаю… По-моему, ты меня с кем-то путаешь.
И он осекся:
— Ты права, я что-то путаю, что-то неверно понимаю. Так скажи мне-что?
— Ты как будто сам с собой говоришь, меня не слышишь… — она посмотрела на него внимательно. — У меня на самом деле куча нерешенных вопросов, мелких и не очень. Они как снежный ком, их надо решать. Есть еще ребенок, вообще заброшенный, а он для меня важнее всего. А так ничего не изменилось, все от твоей усталости…
Позже, когда он вернулся домой, сразу же, даже не включив свет, набрал ее номер телефона.
Она ответила:
— Да, мой хороший…
Он сказал ей тихо:
— Будем считать, что наша первая размолвка закончена? Не люблю размолвок.
— Это была размолвка? — в ее голосе сквозила легкая, как пух, ирония. — Буду знать… Ложись спать, ладно? Спокойной ночи, я тебя обожаю…
Последние слова прозвучали ласково-ласково, как когда-то, когда еще не было этого чертова лета.
Он попробовал заснуть, но не спалось, да и давешний сон никак не выходил из головы, вцепился, как репей, не отпускал. И тут он вспомнил, что у него есть знакомая, которая увлекается толкованием снов и делает это бескорыстно, из-за любви к искусству, как говорится.
Не обращая внимания на то, что часы показывали первый час ночи, он позвонил ей и попросил помочь. Внимательно его выслушав и задав несколько вопросов, она сказала:
— Да, сон действительно тревожный, к плохому известию…
— К какому? — спросил он.
— Можно предположить, что кто-то заболеет… — задумчиво произнесла собеседница. — Вы видели человека в капюшоне, вы испугались его, значит, это неприятное сообщение, которое вы примете близко к сердцу.
— Когда это случится?
— Не знаю, не знаю… Но, возможно, очень скоро. Скажем так-эта новость буквально уже на пороге.
Она помолчала, а затем повторила еще раз:
— Неприятное известие, даже потеря какая-то, судя по лезвиям в коробке. Вы их не взяли?
— Да не брал я их! — с досадой бросил он. — В том-то и дело, что в тот момент, когда я думал, брать их или не брать, я и проснулся.
— Это хорошо, что вы не взяли в руки коробок. Но переживать случившееся вы будете обязательно. Не могу точно сказать, каким именно образом коснется вас неприятное известие, но, повторю, оно будет для вас не из приятных…
— Вы можете более подробно расшифровать смысл сна?
— Как вам сказать? Квартира — это личное пространство и подсознание. И если сон был цветной, реальный, запомнившийся — это сигнал. И запомните: вы не взяли коробочку, даже не сомневайтесь! Это ваш осознанный выбор, поверьте мне на слово. И значит, вам не придется ходить по лезвию бритвы.
— А должен… — сказал он.
— Что-что? — не поняла она.
— Должен ходить… по лезвию…
На посту (Post factum)
На территории войсковой части 09321 находилось несколько объектов, охраняемых круглосуточным караулом. Как правило, если не было крупных учений, та или иная рота заступала на суточное дежурство, ее меняла следующая, и так-до бесконечности.
Заступлению в караул предшествовал резонный ритуал развода. Разработанный ревностным рвением воинских стратегов, этот ритуал навеки прославлен и запечатлен уставом караульной и гарнизонной службы. Движение человеческого тела, дыхание оружия, стаккато команд, суровая власть разводящего — все предусмотрела мудрая воинская наука, отшлифовала, выверила и создала катехизис караула, соединив пространство охраняемой территории и простор штыка, прелестную поступь приказа и приватность «караулки»: уютного домика, где, согласно тому же уставу, находились дежурный офицер, часть бодрствующих (те, кто только вернулся после двухчасового несения вахты) и часть спящих (те, кто, дождавшись появления бодрствующих, мгновенно превращался в спящих, чтобы, получив порцию двухчасового сна, быть внезапно поднятым зычным голосом разводящего — «Подъем! На вахту!»).
Какое несказанное удовольствие — нырять в двухчасовой омут сна, и какое несказанное наказание — пробуждаться под скрежещущий крик (рык) сержанта или офицера! сладкий сон слипал веки, резкий свет слепил глаза, все существо располагало к неге; «К ноге!»-вопил сержант. Ноги привычно лезли в сапоги, руки хватали оружие, умостившееся в нишах, дверь пружинила, открываясь, и холодный воздух наотмашь бил в лицо. Нервная ночь повисала над уснувшими казармами, и караульная смена, смело шлепая по тротуарам, пересекала пустынный плац и казалась призраком из прошлого, клоном каменного гостя.
Самым опасным объектом, расположенным в войсковой части 09321, считался склад боеприпасов. Здесь, в здании, окруженном забором с колючей проволокой, хранились угрюмые артиллерийские снаряды, чванливые ПТУРСы, боеприпасы для танковых орудий и узкие, как сигары, ракеты для гранатометов. Неведомому «домовому» — то бишь врагу-стоило бросить спичку в напичканный червивой начинкой склад, как с лица земли мгновенно был бы стерт самонадеянный полк вместе с прилегающим к нему военным городком.
Так говорили всем, кто заступал в караул, тем самым выделяя сей охраняемый объект, объективно подчеркивали его важность, а стало быть, и сопрягали охрану с опасностью.
Об опасности, собственно, и думал младший сержант Ржаза, нарезая раз за разом резвые завитки кругов вокруг краеугольного войскового склада.
Ржаза был родом из Абхазии, жил в некогда славном Сухуми, откуда и призвался на срочную службу.
Отличался Ржаза незлобивостью нрава, наивностью, нелепой начитанностью, неожиданно нервной игрой воображения.
Каждый раз, оказываясь на посту, Ржаза разыгрывал, вздыхая, незамысловатые сюжеты, допуская даже вольность импровизации. Перед его внутренним взором верткой вереницей вились действующие лица-от командира полка Артищева до командира взвода Регмана.
Цепенея от холода, сержант Ржаза цепенел от холода воображения, дивясь собственной смелости: он разговаривал сам с собой и со своими собеседниками, называя их по имени и боясь того, что ненароком эту крамолу может услышать какой-нибудь проверяющий, посланный вышестоящим гарнизонным начальством для проверки состояния в полку караульной службы.
Ржаза зверски зяб, но остановиться не мог, так как разыгрываемые им сценки были единственной возможностью сократить ненавистное время несения караула.
Впрочем, справедливости ради следует заметить, что командный состав войсковой части 09321, в самом деле, мог в полном составе перекочевать на большой экран, радуя зрителей своим неповторимым армейским колоритом.
Командир полка Артемий Артищев, артистически артикулировавший плотными, едва сжатыми губами, ходил, слегка припадая на левую ногу; его скуластое лицо поражало чеканностью очерка, а голос так дивно звучал, исполненный мощного металлического тембра.
Полной противоположностью Артищеву смотрелся его заместитель по хозяйственной части-подполковник Вырвиглаз: несмотря на кровожадную фамилию, это был добродушный увалень, прозванный солдатами Винни-Пухом.
Вырвиглаз вел дела воровато, но с оглядкой, знал меру, и миру являл лояльный тип хозяйственника, поощряемого вышестоящим гарнизонным начальством, которое, в свою очередь, тоже не отказывало себе в мелких радостях жизни. А за этим, гарнизонным, начальством в один глазок досматривало окружное начальство; и так вилась нехитрая армейская иерархия, и на каждом витке кто-то за кем-то досматривал\не досматривал, и, при всей видимой жесткости структуры, этот кто-то время от времени наслаждался нечаянными радостями.