Марк Кано – Красные гиганты. История советского баскетбола (страница 58)

Вячеслав Бородин (игрок «Спартака»): «В те годы медицинское обслуживание было не на высоком уровне, обследования мы в лучшем случае проходили раз в год, а нагрузки и восстановительный период никак не связывались. Белова эксплуатировали на износ» [165].

Кондрашин: «У Сашки – тяжелая наследственность. В четыре года от рака крови умерла его родная сестра; правда, самого Белова тогда еще на свете не было. От рака легких в 1968 году скончался отец Белова, но он курил напропалую. А лет в сорок от рака крови умер Гена – родной брат Сашки по матери <…>, медицинского обслуживания в те годы в спорте, считай не было. Месяцами пропадали на сборах, а электрокардиограмму делали раз в год. Эх, если бы знать, что с Сашкиным сердцем такое приключится, я бы его каждые два-три дня заставлял на такое обследование ложиться. А так, у него никаких отклонений не было: я не замечал, да и он не жаловался» [165].

Из медицинского заключения Геннадия Хубулавы: «Полагаясь на рассказы современников Александра Белова, можно предположить, что предрасположенность к саркоме у него была заложена генетически: чем больше родственников страдали от злокачественных опухолей, тем выше шанс получить раковое заболевание у их потомка. Но точный ответ может дать только сложный генетический анализ.

Конечно, в конце 70-х в СССР еще не было необходимых диагностических приборов, которые сегодня имеются в распоряжении врачей для определения злокачественных опухолей. Диагностика рака стала эффективнее, но справляться с ним мы по-прежнему не умеем. Так что случись эта история сегодня, исход болезни Белова был бы, скорее всего, тем же.

Определить опухоль на начальной стадии, образно говоря, по двум-трем зараженным клеткам невозможно, а на более поздних стадиях раковые заболевания (и в большей степени – саркома сердца) практически неизлечимы. К тому же больные (а на моей памяти с саркомой сердца к нам обращались всего два человека) приходят слишком поздно» [165].

Сезон-1977/78 начался с возвращения на площадку Александра Белова после снятия с него дисквалификации. Потеря Арзамаскова, ушедшего в ЦСКА, была компенсирована Сергеем Таракановым, который постоянно совершенствовался, и, конечно же, возвращением звездного игрока. Несмотря на недостаточный уровень подготовки для борьбы за чемпионский титул, «Спартак» вновь сумел занять второе место. Однако на исходе сезона состояние здоровья Белова стало ухудшаться.

Медицинское заключение Геннадия Хубулавы: ««В мае 1978 года начал жаловаться на сильные загрудинные боли, однако продолжал заниматься спортом. Самочувствие ухудшалось». <…> Симптомы раковых заболеваний, в частности, саркомы, не носят глобального характера: немотивированная потеря веса, повышенная температура, утомляемость. Распознать болезнь, особенно на ранних стадиях, чрезвычайно сложно. Тем более в случае неординарном – спортсмена или творческой личности. Люди спорта подвергаются большим нагрузкам, и потому потеря веса, утомляемость, высокая температура – их постоянные спутники. Неудивительно, что Белов и врачи команды долгое время не замечали роковых изменений в организме» [165].

Овчинникова: «На сердце Саша стал жаловаться в мае… Да, в начале мая. Раньше он никогда не говорил, что где-то болит» [165].

Рожин: «В июне Сашка почувствовал себя плохо – его постоянно тошнило. Как раз в это время я ”ставил опыты“ на спартаковцах. Это было необходимо для моей научной работы в институте имени Герцена, и по старой дружбе ребята из ”Спартака“ согласились мне помочь. Саша выполнял тесты очень плохо: если молодые ребята затрачивали на весь комплекс упражнений около тридцати минут, то Белову на это требовалось больше часа. До этого из-за дисквалификации Саша пропустил почти весь сезон, мало тренировался и поэтому находился не в лучшей спортивной форме. Я сделал скидку на эти обстоятельства, но все равно на правах старого старшего друга сильно его выругал за то, что он так разбазаривает свой талант» [165].

Гомельский: «Никаких личных посылов в том, что я весной 1978 года вызывал Александра Белова в национальную команду, не было. Саша сам очень хотел играть в сборной, и все ребята мечтали видеть его рядом. На сборы я Сашу вызывал только с его личного согласия и с согласия Кондрашина. Да, тогда Белов уже неважно себя чувствовал, но в Талси, как незадолго до этого в Сухуми, он занимался по индивидуальной программе, даже не бегал вместе с командой. За ним внимательнейшим образом наблюдал врач сборной Виталий Корчевский.

В смерти Саши Белова я не виновен. Моя совесть чиста. Мне неприятно о таких подозрениях даже слышать» [165].

Жармухамедов: «1978 год, готовимся к чемпионату мира. Появляется Белов. За три месяца до этого прекрасно выглядел. А тут – старик стариком! Мы еле узнали его!

Тренироваться хотел. Доктор не пустил: ”Саша, скорее в Ленинград – и на обследование“. Белов уехал. А мы отправились в Манилу. Заглянули на товарищескую игру итальянцев, они и сказали, что Саша умер» [102].

Гомельский: «Дело в том, что никто не знал, от чего лечить Белова, ведь точный диагноз смогли поставить только после вскрытия. Сначала думали, все беды – от сальмонеллы, которую он подхватил. Когда Саша в Талси почувствовал себя плохо, я хотел отправить его в Москву, в военный госпиталь. Но ленинградцы решили лечить его дома» [165].

Юрий Павлов: «О том, насколько серьезна болезнь, мы узнали только когда Саша умер. <…> Летом 1978 года Саша поехал в сборную. И тут мы узнаем, что его привезли в Ленинград: что-то неважно стал себя чувствовать. Сашу сразу же положили в Боткинские бараки с подозрением на сальмонеллы <…> Пока он лежал там, мы его навещали, да и Саня несколько раз сбегал из больницы. В те дни врачи даже позволяли ему выпивать немного пива. В общем, ничто не предвещало ни тяжелой болезни, ни тем более смерти. Что дело серьезно, догадались, когда приняли решении об операции. И мы почти всей командой приехали в клинику сдавать кровь. Прождали часа два, но операцию отменили: оказалось, что болезнь сильно запущена» [165].

Сергей Струнин: «Для консультаций и лечения приглашали медицинских светил. По-моему, и из Кремлевской больницы приезжали, но это уже Кондрашин подключил свои знакомства, связи. А когда поняли, что дело серьезное, на консилиум даже из-за границы, из Франции, кто-то прилетал. И только тогда установили, что у Белова сердце больное, а не почки или легкие» [165].

Овчинникова: «В больнице Сашу я навещала очень редко: весь весенне-летний сезон провела в сборной. Уезжать совсем не хотела, но Мария Дмитриевна настояла: ”Саша, ты езжай… Если что серьезное – мы позвоним“» [165].

Кондрашин: «Сначала мы не думали, что с Санькой что-то серьезное. Господи, 26 лет всего-то! Ну поболел – подумаешь. Съел чего-нибудь, тем более что Саша шашлыки очень любил. Иногда жаловался: ”Какие они сегодня не прожаренные…“» [165].

Рожин: «Недели за три до смерти Саша передал мне запечатанный конверт с письмом. Извинился: ”Я так решил. Когда умру, сделай все, как там написано“. Я отругал его за такие мысли, да он и сам стыдился и стеснялся этой своей слабости. И поэтому сказал: ”Если поправлюсь – письмо отдашь“. Это не было завещание как таковое. Короткое, сухое мужское письмо. Десять строчек. Саша просил похоронить его рядом с батькой, золотую олимпийскую медаль отдать Кондрашину. О чисто бытовых, материальных моментах я бы сейчас вспоминать не хотел. Единственное, Саша просил все, что у него есть, – продать, а деньги отдать маме» [165].

Кондрашин: «Врачи определили, что Санька умрет 9 или 10 октября, а он – и до срока не дотянул… А я о том, что мне врачи сказали, никому не сообщил. Даже Марии Дмитриевне. Сам Сашка со мной еще за десять дней до смерти простился. Я приехал в больницу после тренировки. Свесил ноги с кровати и грустно так говорит: ”Сядьте ко мне, Владимир Петрович“, – положил голову на плечо – и как бы извиняется: ”Совсем измучил я вас…“ Я ему бодро отвечаю: ”Сань, да ты че?..“ А он уже так прощался со мной» [165].

Александр Белов умер 3 октября 1978 года в возрасте двадцати шести лет.

Овчинникова: «В Ленинград с предсезонного сбора ”Спартака“ в Цахкадзоре я вернулась днем 4 октября, естественно, ничего не зная. В аэропорту меня на своей машине встретил старый Сашин друг Станислав Геннадьевич Антонов. Привез домой. И только потом сказал, что Саша… умер… 40 лет прошло, а вспоминать и сейчас тяжело…» [165].

Чесноков: «Я работал в ”Ленинградской правде“, пытался заставить напечатать некролог в газете, но не получилось. Телеграммы приходили отовсюду, но в Ленинграде никто не мог сказать это открыто. Даже Самаранч послал одну. В ленинградской прессе ничего не было, но я знаю, что директора ленинградских заводов почтили минутой молчания его память, но в газетах было запрещено что-либо говорить. ”Советский спорт“ опубликовал статью о том, что Саша скоропостижно скончался, поэтому многие думали, что это автомобильная авария или что-то в этом роде. Так было тогда» [120].

Гомельский: «Во время чемпионата мира ко мне подошел кто-то из журналистов и сказал: ”В Ленинграде умер Александр Белов“. Я не поверил и поэтому даже не сказал игрокам. Однако позже в советском посольстве эту информацию подтвердили… Я был в шоке. Для всей баскетбольной общественности это стало настоящей трагедией, ведь Сашка был всеобщим любимцем. Я его уважал не только как великого игрока, но и как Человека с большой буквы. Когда Белову исполнилось 16 лет, я уже взял его в сборную СССР на товарищеские матчи в США. Мы прекрасно ладили, хотя кое-кто и пытался – и пытается – все представить по-другому. Когда я приезжал в Ленинград, Саша катал меня по городу на своей машине. Он был яркой кометой в мировом баскетболе. А Владимиру Кондрашину за такого ученика нужно поставить памятник» [165].