Марк Грегсон – Среди змеев (страница 51)

Корабли флота по-прежнему поливают змея огнем, но уже не так интенсивно.

Дядя что-то говорит в коммуникатор. Я его даже не слышу. Я вообще не слышу и не чувствую ничего.

Внезапно зверь своей гигантской мордой бьется в скалистое основание Холмстэда. Вгрызается в него, роет тоннель на пути к сердцу моего дома, а я смотрю на это, ощущая себя совершенно беспомощным. Жалким. Мы едва ранили тварь, и она сейчас обрушит мой родной остров.

– …Повторяю, – отдаваясь эхом, звучит подавленный дядин голос, – эвакуировать Холмстэд. Мы проиграли. Мы проиграли.

Громиле удается сбросить с себя Родерика и встать. Его взгляд полон отчаяния, ведь на Холмстэде остаются Атвуды. Отпихнув Брайс и даже Арику, Громила снова прыгает за турель. Разворачивается и направляет стволы прямо на рулевую кабину.

– Есения, курс на зверя! – орет он. – Живо!

– Громила, какого дьявола ты творишь? – кричит Родерик.

Мы без сил, но все же хватаем Громилу за ногу. Он весит, наверное, тонну, и мы еле стаскиваем его с кресла. Родерик с Брайс прижимают к палубе его руки. Не дают ему вскочить, а он, приподнявшись, смотрит на меня дикими глазами:

– Конрад, у нас еще есть время. Прошу тебя…

– ГРОМИЛА, ВСЕ КОНЧЕНО! – пытается образумить его Родерик.

– Надо спасать людей с острова, – напоминает Брайс.

Громила не сводит с меня взгляда, а я роняю голову на грудь. Тогда он багровеет от ужасного гнева. Хватает Родерика за шиворот и отшвыривает его в сторону. Отмахивается от Брайс и, встав, несется на меня разъяренным быком.

– ТРУСЛИВЫЙ ЛОТЧЕР!

Я не успеваю уклониться и, получив сокрушительный удар в голову, отлетаю на палубу. Боль просто адская, в ушах звенит.

Арика с Отто кричат на Громилу, но приблизиться к нему боятся.

Он чокнулся. Спятил.

Утираю с губ кровь. Это крачье дерьмо дерется со мной и с моими людьми, тогда как надо спасать жизни? Мы нужны жителям Холмстэда. Прямо сейчас.

Сил почти не осталось, все тело болит, но – миг – и я, дико злой, вновь на ногах. Уклоняюсь от кулачищ Громилы. Стоит же мне посмотреть в его перекошенное лицо, как мой собственный гнев становится столь же неистовым. Вся моя злость, ярость от бессилия перед гигатавном, вырывается наружу – я делаю Громиле подсечку и раскладываю трость.

Громила падает. Прищурившись, смотрит на мое оружие, на меня – так, словно осознал, что между нами никогда не было подлинной дружбы и что он просто пошел на сделку, потому как ненавидел кого-то сильнее, чем меня. Друзьями нам быть не суждено. Атвуды и Урвины рождены ненавидеть друг друга.

Громила встает и кидается на меня с воплем:

– ПРЕДАТЕЛЬ!

Он готов размазать меня по палубе, силой захватить корабль и, возможно, вместе со всей командой врезаться на нем в гигатавна. Однако я делаю пируэт, уходя с линии атаки. Я уже не тот низинник, которого Атвуд мутузил в переулках. Громила машет кулаками, рассекая воздух и всякий раз едва не сворачивая мне челюсть, а я танцую вокруг него и осыпаю его ударами трости. Быстрый тычок в ребра орлом Урвинов. Потом в грудь. В горло.

Члены команды обступают нас, кричат, просят остановиться. Но я делаю жест, веля им разойтись, ведь мне нужно место, а не лишние жертвы.

Каждый раз, нанося удар, я увещеваю Громилу, но он не слушает и наконец достает меня: удар под дых, потом захват. Сдавливает мне ребра, словно чертов питон, не давая дышать.

Я не могу шевельнуться. Кажется, что глаза сейчас вылезут из орбит.

Но я не дам Громиле захватить корабль.

Поэтому вскидываю трость над головой, перехватив ее обеими руками, и обрушиваю удар на лоб Громилы. Один раз. Другой. После третьего мы оба валимся на палубу. Ударившись плечом, я откатываюсь в сторону.

Громила же, грузно упав, остается лежать. Из носа у него течет кровь.

Тут уже к нам кидается вся команда. Арика проверяет пульс у Громилы. Брайс и Родерик помогают мне встать, а я таращусь на нашего стратега, чувствуя себя сломленным и разбитым. В груди у меня пустота, как в выеденном яйце. Хочется кричать на Громилу – за то, что вынудил драться с ним, тогда как наш остров вот-вот рухнет с небес. И на весь мир – за то, что Холмстэда скоро не станет.

– Он жив, – сообщает Арика.

Мы приковываем Громилу цепями к турели, а потом, когда Есения подводит нас к острову, сбрасываем трап на доски ближайшего пирса. К нам на палубу поднимаются беженцы-высотники, и это – кто бы мог подумать – сплошь лотчеры. Люди вроде Нейтана и Клариссы из Хэддоков. Те, кто никогда не ответит добром на добро. Вот только наше отступление и задержка из-за Громилы не дали достичь портов Низины у основания острова.

И все же надо спасти всех, кого сможем, а этот высотный порт оказался ближе других.

Я сокрушенно оглядываю остров. До Макгилла не добраться. Нам не спасти этого доброго, бескорыстного человека.

Мест на палубе не остается.

Громила приходит в чувство и начинает взглядом рыскать по толпе.

– Где моя семья? Элис, где мои родные? – Он силится разорвать цепи, так что под кожей вздуваются вены. – Летим в другой порт. – Он, задыхаясь, оборачивается ко мне. – Прошу тебя. Мои родные…

От его слов у меня сердце обливается кровью, однако гигатавн уже глубоко забурился в основание острова. Остаются считаные минуты до того, как Холмстэд падет. Времени нет.

– Отчаливаем, – говорю я Есении.

– Конрад! – чуть не плача, умоляет Громила. – ПРОШУ ТЕБЯ.

– Мне жаль, Громила. Родерик…

Громила издает вопль. Багровеет. Плача, зовет своих близких по именам: Бугай, Валун, Кефалия, мать, отец… Мы отходим от острова, и он срывается на визг. Атвуды не просят. Они гордые, и за это качество я всегда уважал их. Но сейчас, пока мы уходим в открытое небо, вместе с другими отступающими кораблями, Громила умоляет вернуться.

Нет, слишком поздно. В этот миг, под эхо многоголосого крика, Холмстэд падает.

Точно валун, канувший в воду, гигантский остров проваливается в кислотные облака. Поднимает фонтан черных клубо́в. Я, застыв, смотрю, как последним скрывается горный пик, а с ним – и поместье Урвинов.

Облака вспениваются, и вот наконец в черных волнах пропадают последние огоньки острова. Корабли вокруг нас спешат уклониться от бьющих вверх кислотных всплесков.

Спустя мгновение после того, как чернота поглощает мой дом, небо вздрагивает – это Холмстэд сталкивается с Нижним миром.

Я опускаюсь на колени.

Гигатавн победоносно ревет, а потом уходит к очередному порталу в кислотных тучах, открытому лантианским устройством. Сейчас он впадет в спячку, чтобы набраться сил перед следующим нападением. Он будет приходить снова, и снова, и снова.

Стихают последние отголоски падения Холмстэда, и на палубу моего корабля опускается тишина.

Глава 24

Зал совещаний на «Неустрашимом» гудит от споров. Глаза у меня красные и опухшие, все тело болит. Больно даже просто дышать. Сгинул мой родной остров, а с ним и Макгилл, и люди, которых я знал. Многие из них даже за грязь меня не считали, но такой судьбы не заслуживали.

Холмстэд не вернуть. Эта мысль бросает меня в омут уныния, напоминает о провале. А ведь после победы в Состязании ничего, кроме поражений, я и правда не знал. Они преследуют меня одно за другим.

Несколько мастеров из цеха Науки, Политики и Торговли обвинительно тычут пальцами в сторону дяди.

Я опускаю голову на руки. У нас были месяцы на подготовку ко второй встрече с гигатавном, но показали мы себя не лучше, чем в первую.

Сижу в тени, в углу, подальше от королевской платформы и мастеров, почтивших заседание своим присутствием. Брайс сжимает мою руку. Обычно ее прикосновение меня успокаивает, но сейчас я не чувствую ничего и никак не реагирую.

Дядя пришел в ярость, когда я выбрал Брайс своей советницей, – как и некоторые мастера, узнавшие, кто она такая. Но мне плевать. Брайс известно все о Нижнем мире, она понимает, что я сейчас испытываю, потому что сама лишилась дома.

К тому же настоящие претензии мастеров – к королю. Никто не сдерживается, все кричат на него. Обвиняют.

Но как бы ни было тяжело в этот момент мне, моя боль не сравнится с болью Громилы. Высадив беженцев на острове Фрозенвейл, мы сняли с него цепи и благоразумно отошли подальше.

Он выпрямился во весь рост, утер нос и некоторое время зло смотрел на меня. Потом быстро подошел к люку и спустился под палубу.

С тех пор я его не видел.

Позднее Родерик сказал, что Громила пытался связаться с родными по камню-коммуникатору. Никто ему не ответил. Тем не менее остается надежда, что некоторые из Атвудов уцелели и сейчас где-то на другом острове, планируют возвыситься до эрцгерцогов… что им уже не светит, теперь, когда Холмстэда нет.

Брайс снова сжимает мою руку, и я возвращаюсь в зал совещаний «Неустрашимого», где мастера по-прежнему кричат на дядю. Тепло руки Брайс – единственное, что связывает меня с этим миром. С ней я чувствую, что еще жив, что не все хорошее потеряно.

Мне хочется встать, покинуть комнату и забиться в какую-нибудь нору. Я не в состоянии терпеть это крачье дерьмо, мучиться осознанием, что подвел тысячи холмстэдцев, думать о том, что стало со мной и Громилой.

Дядя смотрит на критиков с возвышения, плавно поигрывая с орлом Урвинов на конце трости. Любому, кто высказывает недовольство, король смотрит прямо в глаза.

– Высочайший из высших должен быть сильным, – заявляет дяде мастер цеха Политики. – Ваше правление ничем таким не отмечено.