Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 2)
Разумеется, при таком подходе к материалу есть риск впасть в карикатурность. Несмотря на постепенное отмирание «старого» воровского мира и замещение татуированных матерых лагерников новой порослью «воров-бизнесменов», многие люди на Западе по-прежнему находятся под властью мифа о «старых добрых бандитах». Они стали стереотипными персонажами кино и телесериалов, этаким привычным способом показать Россию как особое и довольно опасное место.
Этим России оказывают медвежью услугу, поэтому немаловажной причиной написания «Воров» стало желание поспорить с подобными ошибочными клише. В конце концов, роль иностранного наблюдателя, с одной стороны, всегда дает преимущества, а с другой — весьма ответственна, а уж роль исследователя неприглядных и темных сторон жизни — и подавно. Не так просто находить равновесие между объективностью и критикой, правдой и эмпатией. За годы изучения мира русской преступности я знакомился с людьми щедрой и широкой натуры, с людьми лютыми и коварными, со сломленными и теми, кто ломал других. Но будем честны: и тех, и других, и третьих можно обнаружить в любом обществе, от лондонских задворок до хайвеев Лос-Анджелеса. Так что меня интересовало, что именно — независимо от личных историй «воров», ментов, жертв и их обидчиков — стало причиной столь явного отличия российского преступного мира от остальных и почему он обрел столь характерную структуру.
Ответ лежит не в человеческих отличиях — русские, в сущности, склонны к криминалу не более и не менее других наций, — но в исторических эпохах и их специфике. Стремительная индустриализация последних десятилетий царизма, хаос революции и Гражданской войны, затем жестокая, планомерная тирания сталинского времени, сменившая ее тотальная коррупция позднего СССР и анархия девяностых — все это были фантастические эпохи, породившие фантастический преступный мир.
Все это не только помогает объяснить, почему российский преступный мир пошел по своему особому пути, но и подтверждает одну непреложную истину: ничто не длится вечно. Опять же, возьмем Италию: знаменитая мафия и другие преступные организации зародились вследствие раздробленности нации, иностранного эксплуататорства и коррумпированности местных властей, а также слабых социальных связей вне семейных кланов и деревни. Внешние обстоятельства меняются, а с ними и общество. Сегодня Италия далеко не свободна от гангстеров, но прогресс в решении этой тяжелой ситуации налицо. Поэтому я полагаю, что и Россия вполне способна постепенно расставаться со своим прошлым.
Я с волнением ожидаю реакции российского читателя. Знать о существующей проблеме — одно дело, но выслушивать все подробности из уст иностранца — совсем другое. Я старался писать интересно и пролить свет по крайней мере на некоторые темные стороны. Но я искренне старался делать это объективно, критично, правдиво и с эмпатией, о чем упоминал выше. Ведь при том, что посторонний неизбежно ошибается в оценках, именно ему бросаются в глаза аспекты, незаметные изнутри, — и я надеюсь, что смогу открыть что-то новое российским читателям.
И последнее. Я писал эту книгу с позиции человека, который ездил и изучал Россию, писал и думал о ней на протяжении без малого тридцати лет. Причина проста: я люблю Россию и русских, я вижу прекрасное будущее вашей страны, по крайней мере такое, где мафия уже не держит ее за горло. Помню беседу с бандитом средней руки в 2010 году, когда в момент откровения он с удивлением воскликнул: «Вот ты англичанин, а веришь в нас больше нас самих!» Если так, то, надеюсь, я верю не напрасно.
Введение
В 1974 году в поселке Стрельна, на юго-западе от Ленинграда, волны вынесли на берег труп обнаженного мужчины. Зрелище было малоприятным — он провел в Финском заливе не одну неделю. По понятным причинам тело избежало воздействия бактерий и насекомых, однако морские обитатели успели полакомиться глазами, губами и пальцами. Несколько глубоких ножевых ран в области живота не оставляли сомнений в причине смерти. Однако у трупа не было ни отпечатков пальцев, ни одежды, а лицо было объедено и разбито о камни, так что установить личность обычными способами было невозможно. Вариант идентификации по зубам тоже отпадал: во-первых, это случилось до компьютерной эпохи, а во-вторых, почти на всех зубах стояли дешевые металлические коронки, что говорило о жизни в суровых условиях. В ориентировках на пропавших без вести схожих описаний не было. Возможно, мужчина даже не был уроженцем Ленинградской области.
Тем не менее его опознали всего через два дня — благодаря татуировкам, которыми было усеяно тело.
По ним было очевидно, что это тело «вора», как называли в Советском Союзе представителей «воровского мира» и многолетних обитателей ГУЛАГа. Большинство татуировок еще были различимы, и для их расшифровки пригласили эксперта — бывшего тюремщика. Дело заняло не больше часа. Скачущий олень на груди говорил о том, что один из сроков его носитель провел в северных лагерях. Так что в брутальном мире профессиональной преступности это был знак отличия того, кто выжил в жесточайших условиях. Нож, закованный в цепи, на правом предплечье обозначал тяжкое преступление (не убийство), совершенное в заключении. Кресты на трех костяшках пальцев — три отдельных тюремных срока. Пожалуй, самой говорящей татуировкой был якорь, к которому, явно позже, была пририсована колючая проволока, — значит, это был бывший моряк, приговоренный к заключению за преступление, совершенное во время службы. Благодаря этим подробностям следователи довольно быстро смогли установить, что тело принадлежало Матвею-Лодочнику, бывшему мичману, который двадцать лет назад до полусмерти избил новобранца, рассказавшего о махинациях Матвея со складскими запасами на корабле. Лодочник провел четыре года в колонии, затем ушел в преступный мир и был приговорен еще к двум срокам, один из которых отбыл на Севере в лагере строгого режима. Со временем он стал одним из лидеров преступного мира в Вологде, то есть примерно в 550 километрах к востоку от Стрельны.
Следователи так и не выяснили, почему Матвей оказался в Ленинграде и как он погиб. Возможно, они не очень-то и старались. Однако быстрота, с которой его смогли опознать, свидетельствует не только об особенностях визуального языка советского преступного мира, но и о его универсальности. Татуировки Лодочника служили одновременно знаком его принадлежности к криминальному миру и рабочим «резюме»[2].
Разумеется, свой визуальный и словесный язык имеется у всех криминальных субкультур[3]. Так, японские якудза любят украшать свои тела изысканными татуировками с изображениями драконов, героев и хризантем. Американские уличные банды носят каждая свой цвет. У каждой криминальной специальности есть своя терминология, а у каждого преступного сообщества — свой жаргон. Он служит самым разным целям, как помогая отличать своих от чужих, так и демонстрируя приверженность интересам группы. Однако русская преступность разительно отличается от остальных по масштабу и однородности своих языков, что подчеркивает не только связность и структурную сложность ее культуры, но и решительную готовность отвергнуть остальное общество или даже бросить ему вызов. Детальная расшифровка воровского языка позволяет нам многое узнать о ключевых интересах, занятиях и увлечениях воров.
Воровская субкультура возникла еще в царское время, однако подверглась существенной трансформации во времена сталинского ГУЛАГа, с 1930-х по 1950-е годы. Прежде всего преступники бескомпромиссно и непримиримо отрекались от мира правопорядка. Нанося на тело татуировки, они наглядно демонстрировали свое неповиновение. У них были собственные язык и традиции, а также собственные авторитеты, так называемые воры в законе, под которым понимался воровской закон, а не тот, которому подчинялось общество.
Со временем воровской кодекс менялся. Новое поколение интересовали возможности сотрудничества с циничным и порочным государством на своих условиях. «Воры» постепенно теряли доминирующие позиции и попадали в подчинение к королям черного рынка и коррумпированным партийным боссам, однако вовсе не растворились в «серые» 1960-е и 1970-е годы. А когда советская система покатилась к неминуемому коллапсу, они вновь выплыли на поверхность. Они преобразились, чтобы соответствовать потребностям текущего момента. В условиях постсоветской России «воры» слились с новой элитой. Их татуировки исчезли или надежно спрятались под белоснежными рубашками нового хищного поколения бандитов-бизнесменов, или «авторитетов». 1990-е годы были временем больших возможностей, и новые «воры» стали загребать то, что плохо лежит, обеими руками. Государственные активы приватизировались за копейки, бизнесменов вынуждали платить за «крышу», в которой те не нуждались, а после падения «железного занавеса» российские бандиты устремились за рубеж. «Воры» были неотъемлемой частью той жизни, что сама по себе отражала изменения, через которые прошла Россия в XX веке.
В ходе этого процесса организованная преступность — которую я определяю в другой работе как «стабильное предприятие вне традиционных и правовых социальных структур, в котором определенное число людей в рамках собственной иерархии объединены с целью обретения власти и личного обогащения посредством незаконной деятельности»[4] — начала поднимать голову в стране, которая и сама становилась все более организованной. После прихода к власти президента Владимира Путина в 2000 году и укрепления авторитета центральной власти новые «воры» вновь адаптировались, залегли на дно и даже при необходимости время от времени работали на государство. Российская организованная преступность стремительно становится серьезной международной проблемой, глобальным брендом с сомнительной концепцией. Кто-то воспринимает ее как неформальную «руку Кремля» и небрежно называет Россию «мафиозным государством». Другие же считают, что потомки «воров» — это лишь рудиментарное сборище беспокойных, но малопримечательных бандитов. При этом в западных СМИ они стали пугалом во всех возможных ипостасях: самые безжалостные головорезы, самые продвинутые хакеры, самые профессиональные киллеры. Как ни странно, но в определенном смысле эти утверждения справедливы, хотя порой они основаны на неверных предпосылках и ведут к неверным заключениям.