Марк Фрост – Шесть мессий (страница 67)
Фрэнк задержал дыхание.
«Какого черта он здесь делает? Я в его возрасте думал только о том, как забраться какой-нибудь девчонке под юбку».
Паренек осенил себя крестным знамением — он молился! — встал, улыбнулся сам себе и пошел дальше, прочь от того места, где Фрэнк привязал лошадь.
Макквити медленно вздохнул, потом сосчитал до ста. С открытого участка доносились пение и хлопки в ладоши: та же самая песня, снова и снова. Никто из людей в белых рубахах не обращал на него внимания. Он соскользнул со скалы и тихо вернулся к своей лошади.
Это было слишком жутко.
В нем всколыхнулся инстинкт: «Фрэнки, приятель, если ты хочешь рвануть в Мексику, сейчас самое время».
Фургоны катились по главной дороге, и, когда они поравнялись с его позицией, Оленья Кожа подобрался к самому краю скал, откуда до дороги было не больше пятидесяти футов, устроился в расщелине и навел бинокль на обоз. На длинные ящики в задней части фургонов. По мере того как они проезжали мимо, он внимательно присмотрелся к грузу: на каждом ящике имелась одинаковая, нанесенная по трафарету надпись. Как он и думал, «Армия США».
В ящиках лежали винтовки — штатное оружие армейских подразделений.
Сотни винтовок.
— Хвала Господу! Аллилуйя. Разве сегодня не славный день.
— Спасибо, брат Корнелиус. День сегодня воистину славный, — отозвался преподобный, впервые с сегодняшнего утра, хотя было уже далеко за полдень, выйдя из Дома надежды и направившись по дощатому тротуару на главную улицу. Он щурился от яркого света; горячий, сухой воздух обжигал легкие, заставляя тревожиться о том, хватит ли ему энергии на выполнение дневных обязанностей.
«Если бы они только знали, чего я от них хочу, — устало думал преподобный Дэй, глядя на полную народа улицу. — Многие ли устоят? Многие ли дрогнут и побегут?»
— Скажи мне, брат Корнелиус, день выдался хороший?
— Славный день, преподобный, благодарение Господу, — ответил Корнелиус Монкрайф, безропотно ждавший преподобного более двух часов, как делал почти каждый день.
— Приятно это слышать. Пройдемся вместе, брат. Они молча зашагали нога в ногу; гигант в длинном сером плаще, недавно назначенный начальником службы безопасности Нового города, старался умерить свой размашистый шаг, чтобы приноровиться к согбенному пророку, серебряные шпоры которого позвякивали в такт его хромоте. Граждане на улице улыбались и низко кланялись преподобному, выражая свою преданность, и он в ответ милостиво помахивал каждому из своей паствы рукой, беззвучно бормоча губами то, что они принимали за благословение:
— Страшитесь меня, продолжайте благие труды. Когда они покинули главную улицу и повернули к башне, преподобный произнес:
— Любовь народа нашего есть чудо, истинный дар Божий.
— Истинная правда, преподобный.
— А говорил ли я тебе, брат Корнелиус, как благодарны мы тебе за нелегкий труд на благо нашей церкви?
— Вы слишком добры… — выдохнул Корнелиус, грудь которого, как бывало всегда, когда с ним заговаривал пастырь, распирало от избытка чувств.
— Брат, моя вера в тебя укрепилась тысячекратно: ты вложил в сердца нашего христианского воинства боевой дух, воодушевил их с превеликим рвением и пылом взяться за оружие и научил тому, что нужно, дабы они, все как один, выступили на защиту нашего народа, к погибели и посрамлению его врагов.
Из глаз Корнелиуса потоком хлынули слезы; он замер на месте, неспособный от избытка чувств ни взглянуть на преподобного, ни ответить, лишь кланялся и кивал головой. Преподобный, видя, как он плачет, положил свою ладонь ему на широкое плечо в знак утешения.
«Не важно, сколько раз я буду кормить их этим вздором: они будут рвать корм из рук и пожирать, как стая голодных псов».
— Это хорошо, брат Корнелиус. — Дэй взял его за подбородок. — Слезы твои подобны благотворному дождю, пролившемуся с небес ради дарования жизни сей иссохшей, мучимой жаждой равнине; и воистину там, где была мертвая пустыня, распустятся дивные цветы.
Корнелиус воззрился на него, стыдливо улыбаясь сквозь слезы.
«Самое время приступить к таинству».
Преподобный устремил взгляд на Корнелиуса и направил на него поток силы, внимательно наблюдая за тем, как она проникает в самую сердцевину души этого человека и обращает все его помыслы в нужное русло.
Темная дрожь пробежала по его нервам: он любил вершить таинство — это несравненное ощущение проникновения внутрь самой человеческой сути, интимность контакта, при котором истинная, внутренняя нагота была выставлена напоказ. Ради таких моментов обретения через взгляд полной власти над личностью он и жил.
Увидев, как выпучились глаза Корнелиуса, он оттянул назад щупальца силы, сложил их и щелкнул пальцами перед его лицом. Корнелиус заморгал, связь прервалась. Его глаза закатились.
За годы проб и ошибок преподобный научился регулировать воздействие силы на свою паству; он проникал в них выверенными прикосновениями хирурга, одурманивал и приручал так, что в один прекрасный день они превращались в тряпичных кукол с приклеенными к лицам улыбками алкоголиков. Главное — соблюсти меру: стоило им недополучить воздействия, и самостоятельное сознание начинало постепенно восстанавливаться; стоило переусердствовать, и мозги выжигались, человек превращался в бесполезного идиота. Жертвы таких ошибок были в немалом числе погребены в могилах вокруг города.
Имея дело с Корнелиусом, он ходил по лезвию бритвы: этот человек обладал сильной волей, а потому для удержания его в покорности требовалось больше внимания и энергии, но рисковать возможностью выжечь его нервную систему полностью преподобный не хотел. Он нуждался в этом человеке: кто другой смог бы в кратчайший срок превратить стадо бестолковых зеленых новобранцев в настоящую армию? Никто больше в городе не мог сравниться с ним по командирским качествам и тактическим навыкам. Все это требовало таких усилий. Господи, как он устал!
Корнелиус открыл глаза. Прекрасно, малый снова пришел в себя. Теперь нужно выдать что-нибудь из Писания, чтобы вконец его заморочить.
— Преклони ухо и внемли словам мудрости, — прошептал преподобный.
Корнелиус с воодушевлением подался к нему.
— Положись сердцем на мои познания: как я уже наставлял тебя сегодня, мне под силу открыть тебе непреложность слов истины. Внимай, сын мой, и будь мудр, ибо единою мудростью созидается дом и единственно пониманием созидание доводится до конца.
Взгляд Корнелиуса сосредоточился на преподобном. Корнелиус медленно кивнул, выражая полнейшее благоговение при абсолютном отсутствии понимания.
«Так оно и есть, дурья башка, — подумал, приглядываясь к нему, преподобный. — Послание получено».
— Итак, произнес Дэй вслух, на ходу возвращаясь к текущим делам, какими добрыми новостями ты нас порадуешь, брат?
Корнелиус покачнулся, сохраняя равновесие, и подстроился, как послушная дворняжка, под его шаг.
— Когда? — спросил преподобный.
— Около часа назад: они могут въехать в город в любой момент.
— Ну, разве это не прекрасно? — воскликнул преподобный с неподдельным восторгом. — Нас всех ожидает превосходное развлечение. Ты хоть представляешь себе, как давно я не был в театре?
— Нет, — пробормотал Корнелиус, морща лоб.
«Безнадежен. Ладно, не важно».
— Приветствуй новоприбывших от моего имени и пригласи их сегодня вечером на обед как моих почетных гостей.
— Будет исполнено, преподобный, — ответил Корнелиус и вытащил другую телеграмму. — И еще одна хорошая новость, сэр: только что партия наших новых винтовок миновала ворота.
— Замечательно, брат.
— Если это устроит вас, сэр, я отправлю их на склад, чтобы проверить состояние груза лично.
— Да, пожалуй, почему бы и нет? А теперь скажи мне, брат, хорошо ли идет подготовка нашего ополчения?
— Преподобный, наши братья и сестры отдают все свои силы и рвение…
Глаза Корнелиуса снова затуманились слезами.
— Хорошо, хорошо. Каковы их успехи?
— С каждым днем они достигают новых вершин. А уж после раздачи этих новых винтовок…
— Хорошо, прекрасно…
У Корнелиуса от похвалы перехватило дух.
— Преподобный, я никогда не был так горд, как сейчас, имея дело со столь чудесными молодыми людьми…
— Чудесно, чудесно, — буркнул преподобный, оборвав эти излияния, казавшиеся особенно нелепыми в устах человека таких габаритов, резким взмахом руки.
Они подошли к подножию башни; между тем рабочие постарались как можно быстрее покинуть близлежащую территорию. Оказавшись в тени своего храма, единственного на всю округу источника тени, он испытал немалое облегчение, но, когда снял шляпу, чтобы утереть обильно выступивший на лбу пот, ощутил пробежавший вверх по его негнущемуся хребту электрический импульс. Этот знак преподобный узнал безошибочно: аура подступающего припадка уже сжимала его лоб стальными тисками. Дурной знак.
Почувствовав, как из его носа струйкой потекла кровь, преподобный повернулся и прикрыл лицо носовым платком.
«Нужно поторапливаться. Времени осталось мало».
— Прошу прощения, брат, — произнес он вслух и помахал шляпой, отсылая собеседника, — я должен предаться медитации. А ты ступай, возвращайся к своей работе.
Корнелиус, борясь со слезами, кивнул и побежал назад к городу, то и дело оглядываясь через плечо для пущей уверенности. Преподобный Дэй дождался, когда он обернулся в первый раз, помахал рукой, а потом заковылял в боковой придел собора.