Марк Фиттер – Рикугун хохэй тюи (страница 44)

Мы ели в молчании. Мои манеры были куда грубее: за годы в окопах и горных переходах я отвык от изящества, тогда как Танаки владела столовыми приборами с тем врожденным изяществом, коим обладают лишь люди высокого воспитания. Но в какой-то момент, при поедании стейка, случился конфуз: я, увлекшись, перехватил нож прямым хватом, вонзаясь в мясо коротким отточенным уколом, и тот, пробив стейк с лязгом ударился о тарелку.

Танаки не выдержала, прикрыла рот тонкой ладонью и тихо, почти по-девичьи рассмеялась. На мой вопросительный, слегка нахмуренный взгляд она пояснила, продолжая улыбаться глазами:

— Вы сжимаете нож так, будто намереваетесь нанести добрый десяток колотых ран бедному куску говядины, — проронила она с мягкой улыбкой, в которой на сей раз не было ни тени насмешки. — Впервые вижу человека, который обращается со столовым прибором как с верным кинжалом.

— Нож есть нож, — парировал я, не смутившись. — В каких бы условиях он ни оказался, его предназначение остается неизменным.

Так наша встреча и протекала. Мы обменивались короткими фразами, облеченными в вежливые улыбки, но содержательный диалог не клеился. Либо Мицуко погружалась в пучину собственных дум, либо мои реплики не вызывали у неё должного отклика. Мы обсудили мое имение, рассуждали о хозяйстве — десятке гектар рисовых полей, доставшихся мне вместе с усадьбой, — говорили о назначении в Артиллерийское управление.

Куда более живой интерес она выказала, когда речь зашла о боевом опыте и применении артиллерии в столкновениях с шагоходами. Тут уж я, не сдержавшись, вложил в рассказ все свои чувства. Я живописал, как горела вражеская «Бочка», как в ледяном мареве я, оставшись в одиночку прикрывать отход Щербака, поджег вражескую машину и петлял «зайцем» по глубоким сугробам, уходя от погони. Я словно вновь проживал эти мгновения — гарь в легких, свист металла, ослепительную вспышку взрыва.

Она слушала внимательно, почти не шелохнулась. Когда я замолкал, она по какой-то привычке едва заметно кивала — короткий, выверенный кивок, подобный удару тонкого пальчика по клавише печатной машинки, знаменующий начало нового абзаца. Быть может, это была лишь дань вежливости, следование строгим правилам местного этикета, но этот жест отчего-то казался мне очень личным.

А яхта тем временем неспешно шла вдоль берега. Танака то и дело вглядывалась в черную гладь воды, то переводила взгляд на мерцающие огни города. Я не питал иллюзий насчет «успеха» первой встречи, но её холодная отстраненность всё же задевала мужское самолюбие. Я не поскупился на это рандеву — большинство столичных дам, будь они иного склада, давно бы нашли повод продолжить вечер в моем доме за чашкой чая или чем покрепче. Однако она лишь пару раз обмолвилась вопросом о том, в каком районе расположено мое имение. Я ни на миг не сомневался: завтра же она досконально прошерстит все архивы, изучая мои активы, доходы и сбережения.

И всё же… возможно, именно эта неприступность меня и пленила. Была бы она девицей попроще, мне бы и интерес был иного сорта — я бы взял её «штурмом» с помощью калейдоскопа дорогих развлечений, недоступных «серой мышке» из административного корпуса завода. Здесь же мне приходилось выстраивать сложный маневр для аккуратного прорыва обороны.

Мне приходилось анализировать каждое её слово на лету, моментально взвешивая ответ. Сперва я расплывался в вежливых вводных конструкциях, поддерживающих беседу, а в это время мой разум лихорадочно формировал «удобоваримый» ответ, чтобы затем выдать его с предельной точностью. Подобной интеллектуальной нагрузки я не испытывал даже тогда, когда планировал самые рискованные рейды по тылам противника. Это была не просто беседа — это была схватка, в которой я был намерен если не победить, то хотя бы не проиграть.

— Должна признать, вечер был превосходным, — спокойно улыбнулась она, подавая мне руку, когда мы сходили по трапу на причал.

В моем нутре всё кипело. Для неё это был «превосходный вечер», а для меня — сложнейшая психологическая дуэль, в которой я едва ли сумел удержать ничью, избежав разгромного поражения. Как ни крути, сложно не выставить себя бескультурным варваром, когда ты им, по сути, и являешься.

Впрочем, я не мог сдержать улыбки. Мицуко была бесподобна, и от одного её вида на душе становилось легче. А уж как она «стреляла» глазками… эти кроткие, едва уловимые взгляды попадали мне прямо в сердце куда точнее, чем осколки тяжелых снарядов. Расставаться после стольких часов, проведенных вместе, было до боли досадно. И когда экипаж остановился у входа в женское общежитие, а я помог ей сойти на тротуар, я не удержался:

— Могу ли я надеяться на скорую встречу? — негромко произнес я, задерживая её ладонь в своей чуть дольше, чем того требовали правила приличия.

Танаки нахмурилась и тревожно огляделась. Улица была погружена в густую ночную мглу; редкие фонари лишь подчеркивали мертвенную пустоту вокруг. Мы стояли в желтоватом, дрожащем круге света, падающем от входа в здание.

Убедившись, что поблизости нет случайных свидетелей, она тяжело вздохнула. Подняв руки к голове, она точным, отточенным движением извлекла шпильку из своей прически. Короткая пауза — и холодный металл лег на мою ладонь.

— Кажется, она совсем перестала держать волосы… — произнесла она подчеркнуто холодно, почти бесстрастно. — Быть может, вам она пригодится как инструмент. Или как талисман.

Последовал короткий, безупречно вежливый поклон, и она, не оглядываясь, поспешила скрыться за тяжелой дверью.

Я остался стоять в ночной тишине, глядя на изящную дамскую шпильку. В моих пальцах, привыкших к грубой стали винтовок и противошагоходных труб, эта крохотная вещица казалась чем-то до нелепости хрупким, но в то же время — бесконечно важным. Я сжал её в кулаке, чувствуя, как холод металла постепенно согревается теплом моей кожи. Это был не просто подарок. Это был сигнал. Вызов, принятый ею.

Игра только начиналась.

Глава 46

Минуло несколько дней с того памятного вечера с Мицуко. Служба моя в Артиллерийском управлении протекала на удивление гладко, более того — она оказалась по-настоящему захватывающей. В моем распоряжении были обширные архивы различных мастерских; я имел возможность вхождением в любой цех и со всей пристрастностью вопрошать инженеров о тонкостях их технологического процесса. Легенда, столь искусно сработанная господином Итиро — мой переход из статуса простого военнопленного в касту «иностранных специалистов» — действовала безотказно.

Задавая зачастую нарочито простецкие вопросы, я попросту давил любого инженера, осмелившегося усомниться в моей профессиональной пригодности, самим своим авторитетом. Для них я был иностранный мэтр, подкреплявший теорию суровой практикой на полях сражений. При том я отнюдь не был невеждой: ведал, как устроены шагоходы, мог без запинки описать кинематическую схему трансмиссии, без труда определить калибр орудия и поведать о номенклатуре боеприпасов. Война научила меня непреложной истине: узколобые спецы гибнут в первую очередь из-за своего же неведения. Посему я старательно впитывал всё, до чего только мог дотянуться мой взор.

В политические прения я не лез, на двусмысленные вопросы о моих партийных симпатиях отвечал уклончиво, а о начальстве отзывался с подобающим почтением. Меня интересовал сугубо рабочий процесс и инженерное искусство. Такая сдержанность явно подкупала моего непосредственного начальника, генерала Арисаку. Поначалу, во время совместных инспекций производства снарядов, он то и дело пытался поймать меня на слове, выведывая, с кем из влиятельных сановников я предпочитаю вести дела.

Мой ответ — «с теми, кто приносит реальную пользу Империи» — его немало изумил. Но куда больше его поразил мой подход к делу. Я не боялся запачкать мундир и лез прямо в механизмы, досконально изучая каждый узел. Не будучи силен в заумных теоретических выкладках, я задавал вопросы, от которых у иных техников шевелись волосы на голове. Меня интересовала каждая потертость, каждый изъян, возникший при сборке. Если кто-то пытался отнекиваться, мол, «так и должно быть», в дело вступал генерал Арисака или инженеры-технологи. Сперва «додавливали» технаря, выясняя, частная ли это ошибка или систематический брак. Если же обнаруживалась системная неисправность, начинали «крутить хвост» инженеру, отвечающему за сей участок. Ну а коли проблема коренилась не в нерадивости рабочих, из теплого кабинета прямо в шум цеха выдергивали того самого чинушу-снабженца, что был ответственен за обеспечение производства.

Во время одной из таких инспекций наша делегация, ведомая дежурным инженером, проследовала в цех изготовления шарнирных узлов. Я, по своему обыкновению, направился прямиком к стеллажам с готовой продукцией. Попытки сопровождающих меня остановить были мгновенно пресечены генералом Арисакой: к тому времени мы с ним уже выявили двух казнокрадов, бессовестно пиливших бюджет на закупке инструмента и расходных материалов.

— Позвольте, это какая-то злая шутка? — поинтересовался я у инженера, выставляя с полки на стол пять корпусов шарниров.

Я брал образцы наугад, но на каждом обнаруживался один и тот же дефект: излишняя шероховатость и грубые выступы в посадочном гнезде, из-за чего сам шар шарнира — размером с ладонь — то и дело клинил и истирался при малейшем движении. Пока инженер лихорадочно искал оправдания перед высокими чинами, я прихватил один из забракованных корпусов и направился к станкам. Мне хватило одного взгляда на работу токарей, чтобы вскрыть причину беды: резцы пребывали в плачевном состоянии, представляя собой сточенные, обломанные огрызки. Они не срезали металл, а рвали его, оставляя глубокие борозды и рваные края. Расспросив мастера, я выяснил горькую правду: начальство новых резцов не выдает, а на заточку старых времени не выделяется.