Марк Фиттер – Рикугун хохэй тюи (страница 2)

— Письма ты мне, конечно же, не отдашь? — я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Ну и о каком тогда сотрудничестве может идти речь, если я лишён возможности получать корреспонденцию от возлюбленной?

— Не ерничай, — француз хмыкнул и достал из внутреннего кармана пиджака несколько вскрытых конвертов. — Я обязан был проверить их на предмет скрытого шифра. Но увы — обыкновенные сопливые излияния влюблённой гимназистки. Настоящая патока! Даже читать неловко. Не знаю, как ты это терпишь. Всё настолько слащаво, что с первых же строк скулы сводит от этой девической сентиментальности.

— Ну а чего ещё желать суровому рубаке? Нежности мне как раз и не хватает, — ухмыльнувшись, я пожал плечами. — Но насчёт фото ты прав. Давай сделаем, и лучше парочку. А ещё лучше, если ты добудешь мне ручную камеру от «Кодака». Тогда я, глядишь, невзначай и мастерскую запечатлею, и полигон…

— Намёк понятен, — рассмеялся француз, но после добавил уже серьёзно — Не боишься, Семён, что за подобные карточки тебя к стенке поставят без лишних разговоров? Японская жандармерия Кемпейтай не дремлет.

— Их жандармы всю ночь режутся в привезённые тобой механические автоматы, а потом до полудня почивают прямо в служебных креслах, — парировал я. — Так что там насчёт фото в приличном мундире?

Уже на следующий день мне привезли заветный аппарат и передали вместе с провизией, припрятав на самом дне мешка с картофелем. Пришлось обустроить для него надёжный тайник: я выломал доску в полу под кроватью, куда и прятал камеру вместе с запасными роликами плёнки. Первые снимки и впрямь пришлось делать собственные. Я нарочно облачился в свой родной мундир со всеми наградами и упросил одного из нижних чинов за коробок добротных сигар запечатлеть меня. Извёл почти весь ролик, позируя в разных видах, но всякий раз скрывая изувеченную левую часть лица и руку — либо надевал перчатки, либо оборачивался вполуоборот. Незачем пугать бедную барышню шрамами, ежели она и правда существует на свете, а не является хитроумной уловкой Щербака.

Последние же кадры с этой плёнки я потратил на то, чтобы снять чертежи. Второй и третий ролики полностью ушли на рабочие снимки. Для этого приходилось являться в мастерскую по ночам и садиться за игру с Итиро, попутно делая кадры, когда тот отлучался. К счастью, у японца в такие минуты включался самый настоящий игровой азарт: увлечённый автоматами, он не замечал ничего вокруг себя. Так что уже через неделю я сумел предоставить Жану изрядное количество фотоснимков.

На родину же с очередным письмом отправились два ролика. Один — подставной, с моими портретами, второй — с секретными сведениями. Их я вложил в отдельный пакет вместе с посланием. Конечно, я жестоко рисковал, передавая столь явные улики, но, учитывая, что французы пока не разгадали наш секрет, можно было прикинуться простаком. Возможно, Жан не ведал о симпатических чернилах. Возможно, не догадался подогреть бумагу. Может, его и впрямь отпугнули нежные мечтания юной гимназистки.

Я же в её девичий текст не вчитывался. Нагревал в печи плоский камень и им водил по оборотной стороне листа, проявляя истинное послание. Щербак писал скупо. Давал указания, которые ему явно спустили свыше. Судя по всему, ведомости обо мне достигли нужных рук, так что теперь меня опекал один из отделов Главного управления Генерального штаба. Или, если сокращённо, ГУГШ. Что это за зверь такой, я не знал — видимо, учредили совсем недавно. Меня же зачислили в полевую агентуру, но пока лишь временно, на птичьих правах, поскольку никакого официального офицерского чина я не имел. От меня требовалось по возможности раздобыть чертежи, заводские описания и любые сведения об устройстве мастерских.

Писем было три не просто так. Щербак оказался отнюдь не дураком, а потому даже между строк писал так, словно старый товарищ обеспокоен судьбой сослуживца и обещает подсобить ему деньгами да прочим. Для того чтобы уразуметь истинный смысл послания, требовалось сложить все три листа пополам и приложить их краями друг к другу в строгом порядке. Только тогда разрозненные слова слагались в связную речь. Боюсь даже представить, сколько времени господин поручик над этим мудрил. Ну или советники из ГУГШ подсказали. Уверен, тамошним чинам подобные фокусы не в новинку, раз они так лихо приняли меня в дело и буквально в нескольких фразах обрисовали задачу.

Фотокарточка же таила в себе куда более занятную вещь. Обычный снимок — вершшка два в ширину да три в высоту — имел на обороте плотную бумажную подклейку. Под ней скрывался начертанный тончайшим пером поэтапный чертёж сборки беспроволочного телеграфного передатчика. Там же имелась краткая памятка, как правильно перечитывать строки. Как оказалось, в невинном девичьем тексте Марии тоже таился шифр — настоящая азбука Морзе, искусно вплетённая в знаки препинания, точки да тире. Я быстро перенёс всю эту цифирь на отдельный листок.

В письмах содержались часы и даты сеансов. В каждое полнолуние, ровно в два часа пополуночи, некто, находящийся неподалёку от меня, ждал моих донесений через этот хитрый искровой аппарат, который мне предлагали собрать на коленке. Видимо, господа из Генерального штаба слишком высокого мнения о моих умственных способностях. Но с другой стороны — кто я такой, чтобы не попытаться?

Заучить новый язык из точек и тире оказалось не так сложно, куда мудрёнее было разобрать, что вообще изображено на чертеже. Так что карточку Марии я на всякий случай оставил, а вот листы сжёг в печурке. Причём оставленный снимок я не стал прятать. Напротив, аккуратно пристроил на комод рядом с кроватью, и теперь на меня с чёрно-белого картона глядела улыбающаяся девчонка. И впрямь слишком молодая, чтобы числиться моей зазнобой. Ей от силы годов шестнадцать будет. Впрочем, здесь, в Японии, подобное не дикость. У них девица лет в двенадцать уже почитается за взрослую, а замуж местный закон дозволяет идти с пятнадцати. Другой вопрос, что до двадцати пяти лет японке всенепременно требуется согласие главы рода. Но в среднем все и венчаются — вернее, играют свадьбы — лет в шестнадцать-восемнадцать. Это если верить нижним чинам из охраны, с которыми я от скуки то и дело пробовал беседовать, дабы натаскать себя в японском наречии.

Получалось, правда, неважно. По-японски я всё ещё изъяснялся крайне паршиво, оттого регулярно сбивался на родную речь. И если в мастерской мои отступления карались внушениями и долгими нотациями от Итиро, то на стрельбище всем было плевать. Я мог хоть в бога-душу-мать орать — никто и слова не кричал в ответ. Видимо, понимали, что не следует лезть к вооружённому человеку со своими поучениями.

И ведь я один раз так какого-то их технолога чуть было на тот свет не отправил! Тот сдуру решил полюбопытствовать вблизи, как устроен выхлоп пороховых газов из казённой части трубы. Ну, бедолагу-японца и отбросило со страшной силой на пару саженей назад. С тех пор меня строго-настрого обязали выкрикивать «Выстрел!», всякий раз, когда я намереваюсь нажать на гашетку. Что характерно, туземцы одинаково прытко понимали и японский, и русский вариант команды. Благо орал я во всю глотку.

Так потихоньку и тянулись мои будни. В ожидании ответного письма я всё же занялся передатчиком. Для того чтобы уразуметь устройство схемы, пришлось усердно шерстить японские учебники — те самые, что мне изначально подсунул Итиро. Не без помощи служанки-переводчицы я уяснил для себя, что сие изделие пока находится за пределами моего понимания. Мне пришлось буквально с азов осваивать электротехнику. Прежде всё, что связано с проводами, виделось мне сродни колдовству. Я всегда с благоговением относился к господам инженерам, возившимся с гальваническими элементами и двигателями. Однако теперь я понимал, что это не просто чародейство. Это целый отдельный мир, живущий по своим строгим правилам и законам. Для обывателя, далёкого от темы, нет разницы, что за проволока, из какого металла она сработана, какова её толщина, в какую изоляцию она обёрнута… Однако то была лишь внешняя сторона вопроса.

Благодаря чертежам я узнал, что существует великое множество весьма причудливых приборов, которые сами по себе не имеют цены, но в совокупности с другими такими же деталями превращаются в настоящее оружие. Они могут породить свет. Могут дать силу, дабы претворить её в механическую работу. Могут заставить звук звучать громче. И ещё бог весть на что способны — а ведь я только начал вникать.

Мне потребовалась неделя, чтобы разобраться с начальными понятиями и под новым углом взглянуть на схему передатчика. Ежели допреж она казалась мне чем-то вроде описания чернокнижного ритуала с расположением предметов для приношения на алтарь науки, то теперь я не видел в ней ничего, кроме грядущей головной боли. Собрать-то её не мудрено, устройство действительно простое: гальваническая батарея, катушка Румкорфа, телеграфный ключ Морзе, искровой разрядник, антенна да заземление. Вот только всё это требовалось где-то сыскать, добыть и пригнать друг к другу.

Описание искрового передатчика Маркони-Попова отыскалось в одной из книг, там же приводилась и азбука Морзе, правда, переложенная на японские знаки-катакану. Труд велеречиво превозносил сие гениальнейшее изобретение, перевернувшее все представления о связи на войне. Книга бурно восхваляла применение беспроволочного телеграфа на кораблях — по всей видимости, в мою библиотеку её занёс кто-то из бывших флотских офицеров. Вообще, моя коллекция технической литературы стараниями Итиро регулярно пополнялась. Конечно, делалось это из лучших побуждений, но, скорее всего, мне просто сплавляли фолианты, которые господам офицерам недосуг было читать, а выбросить казалось жалко. Слишком уж мудрёный текст и великое множество непонятных чертежей. Вернее, непонятных лишь тому, кто в эти книги не вчитывался.