Марк Фишер – k-punk. Избранное (страница 4)

После того как Илон Маск купил Twitter (нынешний X), ситуация, кажется, вновь изменилась: многие из нас теперь замечают, как социальные сети в конечном итоге обслуживают интересы элит, ограничивающих свободу слова во имя приумножения самой этой свободы. В нынешней ситуации мы гораздо острее ощущаем, что нас стравливают друг с другом, в то время как репосты и ретвиты ни капли не помогают нам влиять на материальные условия наших жизней, на которые мы так хорошо научились жаловаться.

Мы оказываемся в плену очередного парадокса. Фишер верил, что мы должны воспользоваться своим новоприобретенным умением «развенчивать и критиковать» в новых контекстах, где сможем более эффективно противостоять «магическому механизму» коммуникативного капитализма, «где любые изменения системы ведут лишь к ее усилению» [27]. Он пишет:

Это значит, что обещания капитала, которые он не может исполнить, следует принимать всерьез. Воинственная аскеза – лишь часть арсенала борьбы с либидинальной инженерией капитала. Нам придется, как сказал Фредрик Джеймисон, «отказаться от тех замещающих желаний и зависимостей, которые мы в себе взрастили, чтобы выжить в настоящем [28].

Что конкретно предполагает этот проект – остается тайной, по крайней мере в свете опубликованных работ Фишера. На момент смерти Марк работал над своей четвертой книгой – Кислотный коммунизм. Черновик введения к ней вы найдете в конце данного сборника, а предшествующие эссе представляют собой бесценный документ, позволяющий проследить ход мысли Фишера к началу работы над новой книгой [29]. Эти тексты описывают наш мир, выявляя необъятные сети «замещающих желаний», которые одновременно позволяют нам сжиться с настоящим и укрепляют наше самоуспокоенное принятие капиталистического реализма. Но обещания ранней блогосферы всё же сохраняют свой смысл. Мы живем в эпоху непрекращающейся коммуникации, которая питает не только новые идеи, но и новые методы их распространения. В наших сообществах больше эмпатии друг к другу, чем когда-либо в истории, и именно по этой причине потенциальные плоды коммуникации, коммунизации и даже коммунизма сегодня выглядят более притягательными, чем когда-либо прежде.

Мы уже активно переосмысляем возможности нашего мира, нужно лишь старательнее направлять свои усилия в правильное русло. Фишер пишет: «Кислотный коммунизм обещает нам новое человечество с новым ви́дением, новым мышлением и новым способом любви»[30]. «Конечно, теперь мы знаем, что революция не состоялась»[31], точнее – многие революции, обещавшие нам новые способы жизни, столь заманчиво близкие и доступные. Но Фишер всё же настаивает: «Материальных условий для нее [революции] в XXI веке больше, чем в [прошлом]»[32]. В числе этих условий кипящая атмосфера недовольства, пронизывающая всю нашу трудовую жизнь, а также множество новых технологий, обещающих нам новые способы жить и любить за рамками догм капиталистического реализма.

Тем не менее мыслить вне капиталистических рамок – трудно и даже страшно. За пределами капиталистического реализма нас «может поджидать тьма самых разных ужасов, – пишет Фишер в предисловии к Странному и жуткому, – но эти ужасы – не всё, что нас там ждет»[33]. Там – целый мир, и, отправляясь на его поиски, мы не найдем лучшего проводника по его возможностям, призракам и вероятным местам его «выхода на поверхность», чем сам Марк Фишер.

Мэтт Кохун

Июль 2024

(1) Почему «K»?[34] 16.04.2005

1 Почему я стал вести этот блог? Потому что он казался мне единственным местом, где можно было поддерживать дискурс, в свое время начавшийся в музыкальной прессе и художественных школах, но с тех пор почти полностью исчезнувший, что, на мой взгляд, привело к ужасным культурным и политическим последствиям. Мой интерес к теории в значительной степени возник под влиянием авторов вроде Яна Пенмана и Саймона Рейнольдса, поэтому для меня всегда существовала тесная связь между теорией и поп-культурой или кино. Обойдемся без сопливых историй: сложно представить, откуда еще у человека моего происхождения мог бы возникнуть академический интерес.

2 Поэтому мои отношения с академической средой всегда были… сложными. К тому, как я воспринимал теорию – в основном через поп-культуру, – в университетах обычно относились с отвращением. И взаимодействия с академией, как правило, вызывали у меня в буквальном смысле клиническую депрессию.

3 «Центр исследований кибернетической культуры» (Ccru) развивался не благодаря, а вопреки и был своего рода отдушиной, местом, где мы могли продолжать изучать взаимодействие между популярной культурой и теорией. Вся «низкопробная» теория или теоретический фикшн теоретизировал массовую культуру насквозь, а не громоздился «над» ней. Ключевой фигурой в Ccru был Ник Ланд, потому что только ему удавалось (правда, недолго) одновременно занимать позицию на факультете философии и самоотверженно быть открытым миру вовне. Кодво Эшун возглавлял коммуникацию в обратном направлении – из популярной культуры вглубь заумной теории. При этом мы все были согласны с тем, что, скажем, джангл – уже предельно теоретическое понятие. Джангл не нуждался в осуждении или проповедях научного сообщества. Роль теоретика в данном случае – лишь роль усилителя.

4 Термин «кей-панк» появился в Ccru. Слово «кибернетика» происходит от греческого «kuber», поэтому мы взяли более либидинально привлекательный вариант «K» вместо калифорнийского «C» из слова «cyber», от которого веет статьями из журнала Wired. Ccru понимали киберпанк не как (в прошлом модный) литературный жанр, а как новую тенденцию культуры, распространению которой помогали новые технологии. Точно так же слово «панк» не обозначает конкретный музыкальный жанр. Оно представляет собой слияние культурных феноменов за пределами официальной, легитимизированной культуры. Фанзины были важней музыки в том плане, что их метод производства и распространения предлагал совершенно иную модель, которую легко было перенять и которая не предполагала централизованного управления сверху.

5 Появление дешевого и простого в использовании музыкального софта, интернета и блогов породило беспрецедентную в своей доступности инфраструктуру панка. Оставалось лишь усилием воли верить в то, что вещи, которые не проходят по «официальным» каналам, могут быть такими же (и даже более) важными, чем всё авторизованное и легитимное.

6 Но со времен панка 1970-х произошло огромное сокращение ресурса воли. Широкая доступность средств производства сопровождалась восстановлением мощи официальной власти.

7 В мире академии университеты либо игнорировали, либо полностью отказались сотрудничать не только с теми, кто был напрямую связан с Ccru, но и со многими из Уорика. Стив «Hyperdub» Гудман и Лучана Паризи – два участника Ccru, которым всё-таки удалось занять позиции в университетах. Большинству из нас пришлось работать за пределами академического мира. Возможно, именно благодаря тому, что мы не были инкорпорированы («подкуплены»), основной костяк Уорикской ризомы смог сохранить тесную связь и прочную независимость. Большая часть текущей теории кей-панка была разработана в сотрудничестве с Ниной Пауэр, Альберто Тоскано и Рэем Брассье (одним из организаторов конференции NoiseTheoryNoise в Миддлсекском университете в прошлом году). Растущая популярность философов вроде Жижека и Бадью означала, что теперь внутри академии появилась неожиданная, хоть и бунтарская и непостоянная группа поддержки.

8 Я преподаю философию, религиозные исследования и критическое мышление в Орпингтонском колледже. Это колледж дополнительного образования, большинство учащихся в нем – студенты от шестнадцати до девятнадцати лет. Это сложная работа, но студенты по большей части отличные, гораздо более готовые к дискуссии, чем студенты бакалавриата. Поэтому я совсем не считаю эту позицию менее значимой, чем «настоящая» академическая должность.

(2) Книжный опрос[35] 28.06.2005

Как минимум два человека попросили меня это сделать, так что поехали.

1 Сколько у тебя книг?

Понятия не имею. Не представляю себе адекватный способ их сосчитать.

2 Какую последнюю книгу ты купил?

Сексуальная привлекательность неорганического Марио Перниолы[36].

3 Какую последнюю книгу ты прочел?

Закончил: Моя Англия Майкла Брейсвелла[37] – большое разочарование. Там есть отдельные удачные места, но структура меняется от главы к главе: то историческое повествование, то вдруг тематическое, то региональное. Всё время возникает ощущение недосказанности. Не могу не думать о том, что Брейсвелл бы только выиграл, если бы больше сфокусировался. Поэтому с нетерпением жду его книгу про Roxy Music, которая должна выйти в этом году. (А еще в Моей Англии слишком много внимания уделяется Английской Литературе: меня сложно заинтересовать Уильямом Генри Скучнейшим[38]).

Заканчиваю: Элементарные частицы Уэльбека. Неудивительно, что эта книга так нравится Жижеку. Лучшего развенчания культа хиппарского гедонизма и его жалкого нью-эйджевого дзен-наследия не придумать.

4 Пять книг, которые много для меня значат.

(Ненавижу все эти списки лучших фильмов / книг / альбомов, где на первом месте всегда оказывается нечто, что ты прочитал / посмотрел / послушал последним, поэтому я решил выбрать только те книги, которые что-то для меня значат уже как минимум лет десять).