Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 60)

Глеб оглянулся и встретился глазами с Морозовой. Наталья Петровна улыбнулась, но это был крик о помощи. Он подошел. Она с трудом поднялась с низкого кресла, взяла Глеба под руку и с деловым видом вывела в лоджию.

— Что случилось, Наталья Петровна? — спросил Глеб с опаской и в то же время с радостью, что они встретились и она сама подозвала его.

— Спасите, — сказала она серьезно. — Вы никогда не догадаетесь, почему так нужны мне сейчас. Вы пришли вовремя. А я, глупая, пришла раньше: все же начальство вызывает. Спасите меня от этой женщины.

— Как то есть? — не понял Глеб.

— Она заговаривает меня. Я ей как будто понравилась. Нет, нет! Она милая дама. Правда, несколько своеобразная. Вы это сами, впрочем, увидите. Умоляю только: не бросайте меня, садитесь рядом, даже если этого вам и не хочется.

— Напротив, — сказал Глеб, — мне очень хочется! Мы так давно не говорили.

— Мы просто давно не виделись, дорогой товарищ парторг.

— Ну вот видите. Значит, аллаху было угодно, чтоб приехала Инесса Филипповна и устроила прием, на котором мы…

— Лучше бы аллах прислал кого-нибудь попроще.

— Да чем не понравилась вам жена Богина?

— Да что вы, Глеб Семенович! С чего вы взяли? Я же сказала: милая дама. Главное, чтоб она Богину нравилась. Мы с вами тут что? Гости! Посидели, ушли. — Глаза ее смеялись. — Так обещаете? Все время со мной?

— Обещаю. Ну как вам у нас? Не скучаете по Питеру?

— Почему у вас? У нас! И скучаю, — сказала она с вызовом. — Не появись тут королева Кастильская…

— Кто?

— Инесса, королева обеих Кастилий! — Морозова не скрывала насмешки. — Мы бы с вами еще полгода не увиделись.

— А считаете, нужно чаще? — спросил и Глеб с вызовом.

— Идемте же, нас ищут, — сказала Наталья Петровна, вдруг смутившись, и пошла в комнату.

Гости уже рассаживались за раздвинутый стол, покрытый накрахмаленной скатертью. Все были давно знакомы и виделись ежедневно по многу раз, и каждый знал вроде бы свое место — Мостовой, Глонти, Прокопенко, Азизян и все другие — человек пятнадцать набралось. Но сегодня, в праздничной и домашней обстановке, от которой изрядно уже отвыкли, они чувствовали себя скованно, говорили тихо, старались ничего не задеть, не уронить.

Усиливал это настроение и сам Богин: он был сегодня такой же, как все остальные, — скованный, зажатый, какой-то осторожный в движениях. И это, естественно, передавалось всем, создавало атмосферу общей настороженности, которую не чувствовала, казалось, лишь жена хозяина. Инесса Филипповна оглядывала стол, как полководец перед битвой поле, и отдавала последние распоряжения официантке.

Глеб устроился на противоположном от Богиных торце стола, рядом с Морозовой (это она, несмотря на все противодействия хозяйки, утащила сюда Базанова, которому, конечно же, место было уготовано по правую руку от хозяев). За спиной Глеба была дверь в коридор. Он приоткрыл ее, чтобы впустить свежий ветерок, и тотчас услышал голос Шемякина, возбужденный, довольный, с хрипотцой:

— Все в ажуре, Инесса Филипповна! Нину оставляю в ваше распоряжение. И если увидите, минеральной не хватит или чего покрепче, она сгоняет — проинструктирована.

— Я учту, — прозвучал ровный голос хозяйки.

— Значит, я могу быть свободен, Инесса Филипповна?

— Да уж идите. Чего вам тут крутиться, сами справимся.

— Желаю хорошо повеселиться! — И четкие шаги по коридору. Так уходит командир роты, отрапортовавший генералу о взятии высоты.

«Матушка-командирша, — мелькнуло у Глеба. — Обслугу принимает как должное. Привыкла. И благодарности не удостаивает, а уж за стол с собой посадить — ни-ни. Такое, видно, в голову и прийти не может. Аристократия, черт бы ее побрал!»

Первый тост, на правах старого знакомого, провозгласил за здоровье хозяйки Прокопенко. Выпили. Закусили. За столом повисло тягостное молчание. Мостовой, словно оправдывая свое прозвище «кирпич», поднялся с объемистой рюмкой в руке, хотел было сказать речь, что наверняка приготовил заранее, но передумал в последний момент, видимо, и, пробурчав, что за такую хозяйку обязаны все и по второй выпить, выплеснул в рот грамм сто водки разом. Сглотнул, не поморщившись и не изменив обычного выражения хмурой сосредоточенности, никогда не сходившего с его грубо вытесанного лица, и сел.

Говорить было абсолютно не о чем. Кто-то завел разговор о стройке: план, подрядчики, субподрядчики, но хозяйка так сурово повела черным глазом в его сторону, что он скис сразу и замолчал на полуслове. Богин нервничал, хотя и казался абсолютно спокойным. Азизян, рискнув, рассказал старый, проверенный анекдот из своего «золотого фонда» — все рассмеялись, и этот смех будто снял внутреннее напряжение и расколдовал всех. Заговорили разом, задвигались живей руки, загремели веселей вилки и ножи.

Все вздохнули облегченно, и словно слетел с застолья некий налет дипломатического раута. И даже хозяйка, раскрасневшись, улыбалась уже веселей и радушней, хотя временами, если и обращался к ней кто, словно спохватывалась и принимала выражение несколько отрешенно-озабоченное, будто говоря: «Я и простой могу быть, если обстоятельства того требуют, если люди за моим столом собрались простые. Я, правда, хотела лучше и торжественней, как полагается у людей нашего круга, — и, видите, знаю, как это делается… Но если общество требует…»

Продемонстрировав таким образом, как ей казалось, все свои способности и абсолютное знание какого-то неведомого этикета, который представлялся Инессе Филипповне очень важным и обязательным для людей их круга — нечто вроде «СЕЗАМ, ОТВОРИСЬ», вроде пропуска в некий закрытый распределитель, жена Богина как-то опростилась сразу, точно невидную пуговку расстегнула, и моментально, самым чудесным образом превратилась в веселую и хлебосольную хозяйку стола. И уже в следующий момент принялась она с воодушевлением рассказывать, как приходилось ей «гулять» на Севере, например, куда она притащилась за своим, нареченным, где пили они иногда так, что в каждое застолье не меньше чем по литру на человека выходило.

— Какая странная женщина, — шепнула Морозова Глебу. — Ничего подобного никогда не встречала.

И Глеб кивнул, недоумевая и соглашаясь с нею.

А Инесса Филипповна, овладев общим вниманием и чувствуя себя молодой и интересной — какой и должны были видеть ее все эти люди, подчиненные ее мужа, — говорила не умолкая. И все было довольно пристойно, пока, она вспоминала разные казавшиеся ей смешными или любопытными, достойными всеобщего внимания случаи; из собственной жизни, но только принялась она рассказывать про самого Богина, про их встречу и знакомство, про его смешные черты характера и привычки, и тут уж — ах!..

Гости сидели опустив глаза, не зная, как реагировать на эту информацию. Степан Иванович, некоторое время стоически и грустно улыбавшийся (это был новый, никому не известный Богин), попытался вмешаться в рассказ жены и прервать его, но Инесса Филипповна, с пренебрежением посмотрев в его сторону, заметила, что она и сама знает, когда и что следует говорить, в подсказках не нуждается и отлично понимает, в какой аудитории о чем можно рассказывать (так и сказала — «в аудитории»).

Богин сделал еще одну попытку вмешаться и переключить внимание жены на стол и гостей, но Инесса Филипповна казалась уже неуправляемой. Глеб подумал, что Богин сейчас сорвется — лицо его потемнело, — повысит голос, закричит, может, даже стукнет кулаком по столу, ведь и это бывало, Глеб не раз был свидетелем такого и в кабинете, и в прорабских на строительных площадках. И каждый раз он упрекал Богина, а тот либо отшучивался, либо еще больше злился, говорил, что он таков от природы и не может себя переделывать. А вот, оказывается, и не таков вовсе, он терпелив, когда дело касается жены, которая, не задумываясь, выставляет его перед работающими с ним людьми и в смешном, и просто в глупом виде. И мирился с этим. Почему? Это было необъяснимо.

Глеб посмотрел по сторонам. Глонти хмурился и смущался, точно обижали его. Азизян нетерпеливо поерзывал, улыбался. Прокопенко равнодушно жевал. И только Мостовой с полным вниманием смотрел в рот Инессе Филипповне, словно то, что он слышал, оказывалось для него неожиданным и приятным откровением.

— А помнишь, Степа, время, когда ты в институте учился? — восклицала Богина. — Ни кола ни двора! Комнатешка — десять метров, кровати — страшно сказать! — и той нет: матрац на кирпичах установлен. Степе он до колен, под ноги учебники подкладывали. И ничего — жили! Вспомнить радостно, товарищи! И народу всегда у нас полно. Набьются, накурят — не продохнешь. Степа каждый час пепельницу моет — аккуратист.

— К чему это ты вспомнила, Инна? — осторожно останавливал ее муж. — Все так тогда жили. Кому это теперь интересно?

— А всем! — горячо отозвалась жена. — Всем! Должно, чтобы помнили. А то стали вы все начальниками — коттеджи, машины, секретарши молоденькие! — и позабыли. Не так я говорю разве?

— Ты бы, хозяйка, кофейку нам организовала, — отступил Богин.

— Хочешь — ты и организовывай! — ничуть не смущаясь, парировала Инесса Филипповна. — Я здесь еще в гостях, так что с меня и взятки гладки! — И она обиженно поджала губы.

— Ну хорошо, хорошо, — принялся успокаивать ее Богин. — Отдыхай, я распоряжусь, когда надо будет. — Он потерянно посмотрел на гостей, но опять справился с внутренним волнением и предложил как ни в чем не бывало: — Давайте тост, друзья. Пора! А то говорим много.