Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 52)
В этот момент словно волна прошла по двору. Толпа качнулась, зашевелилась, придвинулась к красному кирпичному зданию. Пробежали в разных направлениях молодые офицеры с черными повязками на рукавах, разыскивая нужных людей. Подтянулся оркестр. К группе генералов, возле которой оказался Базанов, почтительно и тихо, печатая шаг, приблизился молодой майор. Четко приставил ногу, козырнул, спросил разрешения обратиться, сказал:
— Вы будете говорить, товарищ генерал-полковник? Разрешите проводить вас?
— Ведите, — грустно сказал генерал и, сняв фуражку, пригладил несуществующие волосы, провел ребром ладони по седой щеточке усов. — Ведите, майор. Скажу свое последнее слово Игорьку.
Они пошли к моргу, и вслед за ними потянулась вся группа генералов. Люди почтительно расступались узким коридором, давая им дорогу, и снова смыкались вслед за последним из этой группы, идущим медленно на поскрипывающем протезе человеком со Звездой Героя Советского Союза на лацкане серого коверкотового костюма.
Базанов остался во дворе.
Вернулся Зыбин, спросил:
— На кладбище поедешь?
— Да, — ответил Глеб. — Потом делами буду заниматься. А завтра с утра в Госстрой опять отправлюсь.
— Позвони вечером. Скажешь, как там все.
— Позвоню обязательно…
20
Столица провожала Базанова нудным секущим дождем. В Москве было еще прохладно, а в пустыне снова стояла сухая мартеновская жара.
Казалось, солнце осатанело и дотемна не сходило с небес, дав себе слово испепелить людей и все, что они задумали тут построить. Душный зной излучали стены, песок, камни, механизмы.
Посланный за Базановым самолет доставил его в Солнечный вечером. Но и вечером здесь было не легче, чем утром и днем. Глеб спустился по лесенке, шагнул и задохнулся: невыносимая жара пустыни сдавила голову, сухим компрессом плотно охватила тело, точно вытащили Глеба из прохладной реки и мгновенно кинули в баню-сауну.
Воздух был плотен, сух и горяч, словно в духовке.
Неподалеку от самолета Базанова ждал «газик». Глеб плюхнулся на сиденье, махнул рукой — поехали. Но и по пути не стало легче. Ветерок, рождавшийся при движении, был столь же плотен, сух и горяч.
Шофер объяснял: работает вторая смена. В первой строители трудятся с семи утра до трех. Из-за адовой жары пришлось сдвинуть все графики, и с трех до шести дня в городе и на промплощадке все замирает. Зато блаженствуют те, кому выпало трудиться ночью. За счет третьей смены, пожалуй, и удается выполнять план. Начальство сердитое — перегрелось…
Веснушчатый щуплый парень говорил без умолку. А Глеб по-прежнему чувствовал себя совершенно разбитым, страшная усталость навалилась на него, он ощущал ее каждым суставом. Мелькнула мысль, что он где-то давно уже встречал этого паренька, но не вспомнил, где и при каких обстоятельствах им пришлось встретиться, и вопросов не стал задавать: они уже ехали по улице Первомайской и приближались к балку, где Глеб продолжал жить вместе с Феликсом Глонти и его тетушкой.
Сняв костюм и запустив вентилятор, Базанов упал на кровать и полежал не двигаясь минут пятнадцать. Почувствовав себя несколько бодрее, он позвонил Богину. Домашний телефон начальника не отвечал, и Глеб попросил соединить с его кабинетом.
— Алло! — сказал он.
И трубка тотчас ответила деловым, напористым баритоном Богина:
— Привет! С приездом, Глеб Семенович! Давно ждем вас.
— Поздненько работаете, товарищ начальник.
— Мне положено. Хочешь, поработаем вместе? Поговорим.
— У костерка?
— Да, в окружении тридцати известных тебе папуасов-бездельников с Бешагача, — засмеялся Богин. — Они между собой, понимаешь, никак договориться не могут, меня просили помочь. Ну, как ты съездил? Коротко.
— Считаю, полезно.
— Не сомневался. Так зайдешь?
— Сейчас приду, — сказал Глеб, подумав при этом, что зря отпустил машину и что, хотя на первом, сегодняшнем совещании быть он и не обязан, пойти надо: Богин, судя по последним репликам, настроен агрессивно и яростно, жаждет крови, может и головы полетят. Того и гляди придется работать амортизатором.
Надев чесучовый китель, который приятно холодил спину и грудь, Глеб вышел. «Газик» стоял возле балка как привязанный.
— Ну, ты догадливый! — сказал Глеб шоферу с благодарностью.
— Таким воспитали! — лихо ответил тот. — Да и вас я знаю. Не может того быть, чтобы парторг, приехав домой, спать завалился! Сейчас, думаю, выйдет. Зачем машину зазря туда-сюда гонять?
Глеб улыбнулся и сразу вспомнил, что веснушчатого щуплого шофера он впервые увидел зимой на разъезде, в бараке, в тот же вечер, что и Лысого и Яковлева; что шофер — москвич и хвастался еще, что возил начальство и всегда умел сохранять добрые отношения с автоинспекцией.
— Как она, жизнь? — спросил он. — Что-то давно мы не виделись.
— Это вы меня не видели, а я вас — да, — усмехнулся шофер.
— Где работаешь?
— На МАЗе год под экскаваторами вертелся. Не выдержал мой «медведь», в ремонт запросился, а меня — в колонну, «чего изволите»! Я ведь универсал, любую технику гоняю.
— Помнится, рассказывал — в Москве начальство возил?
— Было.
— А тут чего же? Начальства разве мало?
Шофер безразлично пожал узкими плечами и не ответил. А потом вдруг спросил:
— Как она там, столица наша белокаменная?
— Ну, ты, брат, информирован! — удивился Глеб.
— Что я — глухой или слепой? Вся стройка знает: парторг в Москву полетел, за новый город воюет.
— Стоит Москва, — сказал Глеб. — Хорошеет и растет быстрее, чем наш Солнечный. Ты где жил?
— На Бронной, у Патриарших прудов. Может, слыхали?
— У Садовой. Случалось, ходил.
— Отличный райончик, правда? Центр, и тихо, а?
— Чего ж уехал?
— С родителями во взглядах на жизнь не сошлись. Я им самостоятельность свою кинулся доказывать, а они обиделись.
— Родители есть родители, — заметил Глеб.
— Это уж точно, — усмехнулся шофер и затормозил возле управления.
— А фамилия твоя как? — Глеб вылез из машины, отметив, что чувствует себя получше и привыкает уже к жаре.
— Ужасная у меня фамилия. Ни выговорить, ни написать с первого раза никто не может. Понадоблюсь, в колонне Димку-москвича спросите, вам каждый меня найдет.
— А все-таки как фамилия?
— Зайончковский. Зай-он, если короче.
— Слыхал я такую фамилию. На фронте у нас корпусом генерал Зайончковский командовал.
— Дед мой, наверное, — без рисовки сказал шофер. — Зайончковские всю дорогу генералы.
— Один ты?..
— Один я не оправдал надежд, — Димка весело рассмеялся и так газанул с места, что шестеренки в коробке передач взвизгнули…
Против ожидания Базанова, Степан Иванович был настроен благодушно. Несмотря на жару, он был в нейлоновой рубахе с закатанными рукавами и в твидовых брюках. Вдоль стен кабинета застыли как изваяния представители Бешагача, готовые к разносу. Ожидая Глеба, Богин вел какой-то не относящийся к делу разговор и даже позволил себе шутить по поводу прораба, явившегося на столь представительное совещание в замызганной и неумело зашитой в нескольких местах ковбойке. («А вы что, товарищ Савченко, меньше всех получаете, зарплата у вас низкая?») Сам он вроде бы и не ощущал духоты, единственное, что позволил себе, — расстегнуть ворот и ослабить галстук, оставалось лишь удивляться подобной выдержке.
Глеб сел, и совещание началось. Обычное совещание — рабочие вопросы. Строители и монтажники предъявляли друг другу претензии, оправдывали вынужденные простои несвоевременной поставкой материалов, нехваткой рабочей силы и специалистов. «Шел» уже каркас здания первой обогатительной фабрики. По кольцу вокруг него располагались вспомогательные предприятия и службы. Контуры комбината были уже зримы в Бешагаче. Но каждый день где-то и что-то затирало. На этот раз это были подземные коммуникации — ПЗ, проектное задание на которые пришло с опозданием. А это, естественно, вызвало сбой в работе, ковыряние в уже готовом фундаменте, задержку с возведением «коробки» и установкой железобетонных «осей» — колонн — в каркас здания.
…Богин поднимает то одного, то другого. Они докладывают, отвечают на вопросы с мест, отвечают на вопросы Богина: когда, почему, кто виноват, как скоро можно исправить положение, с кого брать штрафы за бесхозяйственность, за халатность. Наконец все опрошены. Богин дает слово начальнику отдела капитального строительства, потом начальнику материально-технического снабжения. Шемякинская речь полна обезоруживающего оптимизма. Сидящий рядом с ним заместитель Шемякина радостно кивает и громко поддакивает. Богин все больше хмурится. Наконец не выдерживает и обращается к нему:
— Вы что это? Чесноку наелись? А? Так не все это любят. Выйдите вон отсюда. Вон, вон! — и к самому Шемякину: — Ну и народец у тебя, Матвей Васильевич. Директорский кабинет с закусочной путают.
— Я учту, товарищ Богин, учту, больше это не повторится. — На подвижном лице Шемякина целая гамма выражений: возмущение, удивление, подобострастие. Выдав полную гамму переживаний, он развел руками, глубоко вдохнул и, словно поставив точку, продолжал свою полную оптимизма речь по поводу перспектив материально-технического снабжения стройки.