Марк Довлатов – Стыд & Sex. Эротические рассказы (страница 2)
Михаил разархивировал файл Krit2016.rar, в папке лежали фотографии обнаженной Белки на краю утеса над морем, она вскинула руки, готовая взлететь, как Ника, богиня победы. Фотографии были просто роскошными, он часто их смотрел. Был там и видеофайл, который он достал с карты памяти разбитой им чужой видеокамеры: в БДСМ-баре «Минотавр» какой-то кадр подсунул Белке косяк с травой, пока Михаил ходил за коктейлями, потом она исчезла из зала, и нашел он ее только через полчаса в лабиринте, разделенном на маленькие кабинки – она была пристегнута к Х-образному кресту, туника ее была задрана, и тот парень водил страусовым пером у нее между ног; за ним на треноге мигала красным огоньком камера. Этот файл ему всегда было стыдно смотреть, но удалить он его не мог – это была непристойность в чистом виде: Белка с другим мужчиной, которого он может даже и убил потом треножником камеры, по крайней мере, упал тот замертво, а проверять было некогда. Михаил много раз после этого прокручивал в уме воспоминания о том вечере, вытаскивая на свет божий свои ощущения: несмотря на ревность, на Белку злости почти и не было, а было какое-то странное чувство даже как бы и гордости от того, что на его подружку польстились в самом центре средиземноморской цивилизации, а не просто на танцах в Мухосранске. Да и распятой Белка смотрелась уж очень хорошо, он жалел, что не было времени с ней тогда там поиграть в Персея и Андромеду. Бывало, что он пристегивал ее дома наручниками к кровати, она не очень и кобенилась, а ощущение страха ушло у нее после первого раза.
В тот вечер после «Минотавра» адреналин никак не хотел выходить из его крови, он был страшно возбужден тревогой, ревностью, агрессией и воспоминанием о распятой девушке. Они возвращались пешком в отель, и Белка, не отошедшая еще от кайфа, затащила его в магазинчик со всякой бутафорской дребеденью, где они купили маску быка и кожаный ошейник с поводком, «чтоб я никуда от тебя теперь не делась». В номере Белка, окутанная флером чувства вины и зеленого кайфа, ластилась к нему и предлагала наказать ее, хоть она «ни в чем, конечно, и не виновата, он сам меня увел, я и не помню ничего, я ничего такого и не делала, ну давай, мой бычара страшнючий, накажи меня своим бычьим… я на все согласна, привяжи меня к кровати, мне тааак хочется, пусть я буду твоя Пасифая, ну давай, Мишутка, давай скорей, уже сил совсем нет, еще оттуда хочется». Она быстро разделась, нацепила ошейник и улеглась на живот, распластав руки и ноги Андреевским крестом. «Оттуда?! Так ты с ним хотела?!» – он схватил кончик поводка и влупил ей по заднице. «Ой, ну я с тобой хотела, а ты куда-то делся!» «Со мной?! Ну вот щас получишь!» – он просунул левую руку ей между ног, поймал за клитор и стал таскать его, а правой легонько стегал ее кончиком поводка по попке, потом вошел в ее лоно и стал двигаться в диком ритме. Белка извивалась под ним, стараясь высвободиться, стонала, срывалась на крик, бедра ее дергались в нонстоповом оргазме, а он никак не мог ни кончить, ни успокоиться, совсем выбился из сил, откатился в сторону, нашарил на тумбочке пачку сигарет и закурил. Девушка пристроилась к нему сбоку, гладила рукой все его тело, целовала грудь и теребила мошонку. «Мишка, а скажи честно, ты меня захотел там… в подвале, когда увидел… на кресте». Дикий спазм свел его бедра, он вскочил, развернул Белку на спину и сел сверху: струи горячей белой жидкости покрыли ее живот, грудь, шею и подбородок.
«Ну вот и хорошо, вот и все, ты теперь успокоишься, все кончилось, все прошло, все хорошо… Ты знаешь, я три раза сегодня кончила под тобой, никогда такого еще не было».
«Это потому что по заднице получила?»
«Нет… не знаю… хотя… я думаю… Скажи, что не будешь злиться».
«Не буду. Говори».
«Когда ты меня сейчас своим бычачьим… это… ну, наказывал… у меня в голове картинки всякие выскакивали… я и не думала об этом… они сами… не будешь злиться?»
«Ну нет, я же сказал, говори, мы же всегда правду друг другу говорим».
«Нууу… вот ты мне так засадишь по самое нимагу, а в голове картинка появляется: я в подвале, а он мне пером там водит, и ты входишь. Такой стыд нападает, аж ужас просто, и я сразу кончаю! Не злишься? Ну я не виновата, Мишка, я об этом и не думала, оно само. Ты меня будешь теперь любить?»
«Ох и сучка ты моя любимая. Ну что с тобой делать. Будем любить тебя по-всякому».
«Да знаю я твое по-всякому. Это куда? Опять в попу, да?»
«Ну согласись, что с тебя бонус за сегодня».
«Да я согласна. Сейчас уже? Идти в ванную?»
«Да погоди, пошли на террасе посидим, остынем. Курить охота».
«Ну пошли. Где это мой халат».
«Не нужно халат. Так пошли».
«Так я же вся в твоей… теку просто. Как Снегурочка».
«Не страшно. Посидим на газоне. Удобришь почву».
«И мы будем голые там сидеть?! Там же даже забора нет. А если пройдет кто?! А я вся…».
«Ну опять от стыда кончишь. Пошли, Бельчонок, пошли, маленькая».
«Ну пошли, что с тобой делать. И ошейник не снимать?»
«А как тебе хочется?»
«Нууу… мне хочется, чтоб все знали, что я твоя. Хотя это стыдно так ходить. Я бы умерла наверно, если б меня так увидели».
«Так мы и не идем никуда. Просто посидим».
«А скажи честно. Скажешь?»
«Скажу. Что».
«А ты хотел бы, чтобы меня так кто-нибудь увидел?»
«Честно?»
«Честно».
«Хотел бы».
«Так ты меня совсем и не ревнуешь!!!»
«Ну что ты, маленькая. Ну так, теоретически хочется немножко. А показать – ни в жисть».
«А зачем тебе это?»
«Нууу… погордиться чуть-чуть».
«Чем?!»
«Тобой».
«Как это».
«Ну вот идем мы с тобой, одетые, рядом. Может, мы и не спим вместе, никто не знает. Никто и представить не может, что ты делаешь. А хочется, чтобы знали. Знали и завидовали».
«Так может ты меня немножечко люуубишь?!»
«Ну конечно, моя хорошая».
«Правда?!»
«Правда».
«Мишка».
«Что».
«Щелкни меня сейчас. Как ты хочешь. На траве. Только я глаза закрою».
«Серьезно?!»
«Ну да. Вот поедешь куда-нибудь в командировку… далеко-далеко… где меня никто не знает… и никогда не узнает… и погордишься немножко. Только дома – ни-ни!!! Никому!»
«Ладно, Бельчонок. Раздвинешь ножки?»
«Ну это уже вообще стыдоба будет ужаснючая!!! И так я вся в твоей…».
«Семь бед – один ответ. Ты же глаза закроешь».
«А ты меня потом не брооосишь?!»
«Да никада!»
«Ну лааадно… Давай».
Белка сошла с террасы, села на газон, оперлась на локти, откинула назад голову с закрытыми глазами и медленно раздвинула ноги. Михаил поймал ее в кадр, проверил, стоит ли вспышка на автомате, поискал пальцем на экране кнопку с пиктограммой фотоаппарата и услышал сзади легкий шорох шагов; девушка вскинула голову, глаза ее расширились от ужаса, он клацнул спуск, Белка вскочила и бросилась в номер, он клацнул еще раз вдогонку и сам в два прыжка оказался на террасе. Он вошел в номер: Белка, как была голая, прыгала на кровати, щеки ее пламенели.
«Он меня видел?! Видел?»
«Почему ты думаешь, что это был он. Или тебе так хочется».
«Ну Мииишка!!! Я и так щас умру от стыда!»
«Ну да, умрешь. Ты у меня еще та развратница. Признавайся».
«Ну в чем?!»
«Писюнчик мокрый? А ну иди сюда. Ну конечно. Кто бы сомневался. А ну ложись быстро, раздвигай ноги, попробуем тебя, посмотрим, какой твой стыд на вкус».
«Ой, Мишка, хорошо как! Сильней! Ооой, щас я…».
«Нет, уж, пагади, Кончита ты малолетняя, пошли в душ», – он схватил девушку за руки, поднял с кровати и забросил на плечо, она визжала и дрыгала ногами.
«Ну ни-ха-чу! Пусти! Опять надругаешься над бедной девочкой!»
«Пошли, бедная ты моя девочка. Ты уже соглашалась же сама. Про бонус помнишь?»
«Ну не надо, Мишка! Ну я там хочу! Ну ты сам виноват! Сам меня…».