Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 22)
Хуже всего было то, что Лина собиралась найти второго мужа среди мужчин с белой кожей.
«Африканцы слова доброго не стоят! – утверждала она. – Только и умеют, что обманывать, бить жен и пускать на ветер семейные деньги!»
Мечта Лины вполне могла осуществиться. В Гане было полно белых – англичан, американцев и европейцев из разных стран, уставших, как Роже и Джин, от политики своих правительств. Всем им хотелось глотнуть другого воздуха, узнать иные отношения, и они иногда женились на африканках. Самой шумной стала история ирландца Коннора Круза О’Брайена, вице-ректора университета в Легоне, который после бурного развода женился на одной конголезской поэтессе[135]. Как-то вечером в конце марта Лина привела меня к Алеку и Ирине Боаду, только что окрестившим свою последнюю дочку. Это была очень модная и «продвинутая» пара метисов, он работал архитектором, она раньше была моделью, снимавшейся для обложки журнала
– Вы позволите пригласить вас на танец?
С этой банальнейшей фразы началась история моей третьей страсти, которой суждено было стать такой же мучительной, как две предыдущие, но по другим причинам.
Его звали Кваме Айдоо, он был адвокатом, изучал право в Линкольн-колледже[136] Оксфордского университета. После нескольких лет практики в Лондоне на Чансери-лейн[137]он вернулся в Аккру и поселился у кузена Алекса Боаду. Физически он принадлежал к тому самому типу мужчин, который мне нравился: невысокий, с очень темной кожей, волосатый, со сверкающими глазами. Кваме любил темные тергалевые итальянские костюмы и носил их с некоторой долей фатовства, помня, что в Гане «встречают по одежке». Мужчины обычно ходили в так называемых политических костюмах – туниках с четырьмя карманами, а на церемонии надевали кенте – африканские мужские рубашки.
Я уже говорила, что не умею танцевать, и потому отклонила приглашение, но он взял меня за руку и увлек в гущу танцующих. Я старалась как могла, а когда му́ка наконец закончилась, мы нашли два свободных стула на веранде и взялись пересказывать друг другу наши жизни. Он ужаснулся, узнав, что я преподаю в Виннебе.
– Вы?! В подобном месте?! – воскликнул он.
– Я замужем, но мы не живем вместе. Он в Гвинее. И у меня четверо детей.
– Сколько?! – недоверчиво переспросил он, выдержав паузу.
– Четверо, – повторила я.
Он улыбнулся – абсолютно по-мальчишечьи, совершенно очаровав меня.
– «У всех свои недостатки», – как говорил Билли Уайлдер.
Он был «феодалом» – таким же, как Луи Беханзин, по определению Сейни.
Наследник семьи, правящей небольшим королевством Аджумака, находящимся западнее Аккры, он ненавидел Кваме Нкруму и всю клику Народной партии конвента, которые, следуя примеру Секу Туре и Демократической партии Гвинеи, стремились уничтожить традиционный вождизм в попытке модернизировать страну.
«Я отвезу вас в Аджумако, – пообещал он, – и вы увидите, как нас почитают. Моему отцу восемьдесят семь лет, и, по обычаю, уже начались похоронные церемонии. Я не сяду на трон – работа отнимает слишком много времени, поэтому мой брат Коджо будет объявлен следующим правителем».
Подобные обещания добавляли моменту волшебства. К полуночи мы поднялись в комнату одного из сыновей Алекса, украшенную портретами Кваме Нкрумы (куда же без них!) и фотографиями участников группы «Битлз», недавно открытой миром и мгновенно прославившейся. Я таяла от счастья. Тело и сердце заговорили на одном языке.
Я возвращалась в Виннебу, ведя машину на разумной скорости, вспоминала пережитые минуты и думала о будущем. Нужно избавиться от Кодво Аддисона, я не стану больше спать с ним! Добравшись до дома, я написала ему короткое письмо: «Между нами все кончено», – и послала Адизу отнести его.
Откуда такая спешка? К чему эта резкость? От чего я освобождалась? День прошел спокойно. Мой класс, как обычно, был заполнен всего на четверть, но меня это не расстроило. Днем я выпила кофе у Теода.
Около шести вечера у двери остановился черный «Мерседес», из него вышел Кодво Аддисон собственной персоной в окружении телохранителей, которые тут же заняли позицию на моей маленькой галерее, а он тяжелой походкой вошел в бунгало.
«Хочу, чтобы вы повторили, – спокойно произнес он, – все то, что написали мне. Хочу услышать, какими доводами вы руководствовались».
Я подчинилась и заговорила дрожащим голосом. На его лице появилось растерянное выражение, что меня очень удивило.
«Чем я провинился? У вас появился другой мужчина?»
Я могла бы воскликнуть: «Нет!» – ложь никогда меня не пугала, но ответила утвердительно. Он молча обхватил голову руками и замер на бесконечно долгое мгновение, а я впервые спросила себя, что этот внезапно постаревший мужчина испытывает ко мне на самом деле. Потом он встал и вернулся к своей машине.
Я пребывала в недоумении. Понимала, что сделала ему больно, но в конце концов убедила себя, что оскорблена была гордость Аддисона. Такой важный человек – сотрапезник президента! – не мог стерпеть предательства какой-то там фитюльки. Всю ночь я убеждала себя, что ни в чем не виновата…
На следующий день, когда дети ушли в школу, в дверь постучали. Один из охранников отдал мне честь и протянул тонкий конверт. Внутри лежала записка с подписью: «Кодво Аддисон. Директор». Из нее я узнала, что мои обязанности в Идеологическом институте Виннебы считаются прерванными и мне следует немедленно освободить бунгало, а ключ сдать в службу размещения.
Нечто подобное со мной уже было. В Доме правительства отреагировали, как и в прошлый раз, когда Хелман отозвал свое «революционное поручительство». Адиза расплакалась, услышав о случившемся, я же начала собирать чемоданы и осталась совершенно невозмутимой. Дети вернулись, мы наскоро перекусили, уселись в «Триумф» и поехали в Аккру. Они забросали меня вопросами. Почему мы уезжаем? Куда мы едем? Что будут делать их друзья Теода, найдя дверь запертой? Мы больше не вернемся в Виннебу?
Роже и Джин не слишком удивились, увидев нас, но все-таки спросили:
«Что стряслось?»
Я не решилась сказать правду и придумала нелепую историю, в которую они, конечно же, не поверили. Позже я во всем призналась, и Роже угрюмо буркнул:
«Я всегда знал, что для вас это плохо кончится!»
Честно говоря, я тоже не слишком удивилась, потому что знала: Виннеба – не мое место! По этой причине я не захотела, чтобы Кваме Айдоо стал моим адвокатом и попытался отстоять мои права. Каприз одного принца поместил меня в институт, каприз другого выгнал вон. Кваме не успокаивался: «Гана – джунгли! Ни правил, ни законов! Мне стыдно быть гражданином этой страны!»
«Жизнь – это длинная спокойная река»
Роже Жену мог бы гордиться тем, что сыграл в моей жизни роль Пер-Ноэля. Меньше чем через две недели после «отставки» я стала сотрудницей Института языков Ганы и получила в единоличное пользование традиционный деревянный дом из десяти, а может, и двенадцати комнат с садом, где росли рододендроны и азалии. Находился он в том же квартале, что и Дом правительства. Помню, в каком восторге были дети, когда обследовали все углы и закоулки нашего нового пристанища.
– Мы теперь будем жить здесь?
– Тут красивее, чем в Виннебе! – категорично заявила Айша.
Я очень тревожилась за моих малышей. Они как будто неплохо переносили многочисленные изменения нашей жизни, но все ли было в порядке с их психикой? Никто не возьмется предположить, что творится за гладким детским лбом. Все четверо писались по ночам в кровать, так что Адиза часами стирала простыни. Им часто снились кошмары. Дени обгрызал ногти до мяса. Разве могло подобное не тревожить меня? Я начала лихорадочно искать адрес детского психиатра, нашла одного в клинике Корле-Бу, но, чтобы попасть на прием в единственную государственную больницу на юге страны, пришлось бы ждать несколько месяцев, и я отказалась от этой затеи.
Кваме Айдоо сходил с ума из-за того, как медленно перестраивали его дом, и я предложила ему пожить со мной. Он согласился – без энтузиазма, ведь по ганской традиции мужчина никогда не селится в доме женщины.
Казалось бы, с любимым мужчиной и детьми я должна была чувствовать себя совершенно счастливой, но ничего подобного, увы, не случилось.
Между нами очень скоро возникло непредвиденное препятствие: дети. Кваме без обиняков заявил, что я имею право воспитывать только Дени, которого его родитель – Жан Доминик бросил еще до рождения, а мои дочери оторваны от отца, своего племени, Гвинеи, наконец! Он считал, что малыши меня «душат», и ввел в действие ряд правил, призванных способствовать освобождению. В подвале оборудовали игровую комнату, где Дени с девочками существовали, как заключенные, не имея доступа в комнаты первого этажа – спальню, гостиную, библиотеку. Ели они вместе с Адизой в комнатушке рядом с кухней. Им было категорически запрещено входить в нашу спальню и ванную, хотя Сильви-Анна и Айша обожали играть там, нюхать мои духи, кремы и бриллиантин. Хрупкого Дени сделали опекуном сестер, поручили проверять их тетради и развлекать играми, особенно в уик-энд: в пятницу вечером я сопровождала Кваме в Аджумако.