Мария – Черное облако (СИ) (страница 37)

Эмма отдала пустой стакан Эшли, встала. Эшли быстро поставила стакан на столик, а леди Ива накинула на обнаженные плечи Ее милости шелковый халат и, смутившись, отошла в сторону, поближе к Эшли.

— До этого у нее без конца ошивался в комнате господин Чарльз. Сегодня она в непристойном виде принимает портного, — шепнула леди Ива на ухо Эшли. — Может, стоит сообщить об этом Его милости? Ты знаешь, что подобные новости разлетаются по замку быстрее, чем хорошие.

— Знаю, — быстро нашлась Эшли. — Ее милость сама знает, что ей нужно. Она наследница Его милости и видимо думает, что правила для всех на нее не распространяются. — Эшли приложила руку к груди. Мысль, что когда-то давно Эмма была музой Чарльза ее расстроила, словно госпожа и сейчас крадет у нее самое заветное и ценное.

— А как же Чарли? — спросила леди Ива.

Эшли смутилась.

— Мы поженимся. Отец выгнал его из дома, и он живет в комнате при Академии. Он намеренно хотел провалить выпускные экзамены, но преподаватели видели в нем потенциал всегда. И отпустили его. О должности в замке он уже не мечтает и не пошел бы, даже если бы его стал уговаривать раскаявшийся отец. Чарльз занят реставрацией заброшенного амфитеатра. Он уже договорился с некими знатными людьми из страны горцев, к чему они пришли, я не знаю, но уверена, что среди выпускников Академии найдутся те, кто пожелает играть на сцене.

Леди Ива обратила внимание Эшли на Эмму, которая надела при помощи помощницы портного платье и теперь кружилась. Служанка распустила волосы Ее милости, а приглашенный парикмахер придумывал прическу.

— Все так запутанно, Эшли. Мне искренне тебя жаль, — леди Ива с сочувствием протянула девушке руку. — Ее милость так переменчива.

— Да, и мне страшно немного, что она в любой момент может вспомнить о Чарльзе, и он побежит за ней. Потому что все еще видит в ней музу, я это чувствую.

— Не нужно тебе было впутываться во все это. Для нее мы никто, так обслуга, которая всегда стоит по правую или по левую руку и следит за жестами этой руки. Совсем не важно, что мы чувствуем и что мы тоже иногда хотим выговориться и поплакать. О, если бы не этикет, я бы обняла тебя, как следует, а ты бы порыдала немного, иногда слезы приносят некое облегчение. Но мы можем дождаться вечера…

— Боюсь, что освободимся мы не скоро. Сейчас примерка, потом у нее обед с отцом, потом она собиралась в город… Вечером праздник…. Не знаю, зачем ей это нужно, но она приказала сопровождать ее везде, хотя я редко слышу от нее слова благодарности, как раньше, только вызывающие жесты и приказы… Чарльз ей не нужен, так зачем мучить его, себя и меня.

— Тише, — сказала леди Ива. — Мне кажется, она нас слышит, видишь, как смотрит.

— И пусть, — шепнула Эшли. — Днем поговорю с Его милостью. И попрошу включить меня в свиту Ее милости. Его жены.

— Что? — леди Ива едва не обронила ленту.

— Его милость расположен ко мне в последнее время!

— О!

— Его милость просто помогает мне. Ничего личного. Комнаты, свита, новые платья.

— Эшли!

— Его милость шлет подарки, я их принимаю… Что в этом плохого?

— Да ничего, — леди Ива пожала плечами. — Тебе напомнить, что случилось с леди Энн, леди Доной и леди Алисией? В замке поговаривают, что правитель замешан в их исчезновении. А после моих кошмаров, — она покачала белокурой головкой. Слеза уже выползла из голубого глазика, но леди Ива выпрямила плечи, разогнула затекшую спину и не позволила себе расслабится, вспомнить удушающий воздух, свист над головой и трех разъяренных девиц у мозаичного окна. Волосы у них были растрепаны, пустые глазницы горели пламенем. Они кружились в сумраке и хриплыми голосочками обещали заковать правителя в цепи и душить, душить… Леди Ива сглотнула слюну, а свободной рукой схватила дрожащий локоть Эшли. Эшли не почувствовала и, казалось, не слышала вовсе ее предупреждений. Темные губы девушки шептали.

— Смотри, как Марли старается угодить Ее милости, пылинки сдувает. Новенькая, а молодая и бойкая.

— Да, ты права. Больше ласковых слов, делать все, что просят и не говорить ничего правдивого. Улыбаться, а в глазах таить ненависть и зависть…

Сорок вторая — сорок третья

С небывалым удовольствием Эмма кружилась возле зеркала, рассматривая на платье каждый шов и каждую складку. Это было платье для утреннего выхода в день осеннего праздника цветов. Портной на трех других манекенах готовил к примерке оставшиеся — для обеда, для выезда на улицы и на танцы, а суетливая помощница закалывала булавками лишнее и зашивала не нужные складки. Сидело платье великолепно, Эмма сама это видела, но ей захотелось покапризничать, и она с возмущением заявила, что нижняя оборка пришита криво. Помощница со смущением на квадратном личике отошла в сторону, парикмахерша выпустила из рук волосы Ее милости, а портной с сантиметром измерил по кругу юбки ширину оборки и не обнаружил неточностей, но был вынужден признать правоту Ее милости — оборка пришита неровно. Тогда Эмма раскритиковала и другие платья — обеденное ей показалось слишком узким в талии, вечернее слишком пышным, не модным, ее не устроила длина рукава, хотя месяц назад она хотела все наряды том виде, в каком их принесли на примерку. Портной ни слова не сказал в свою защиту или оправдание. Эмма тяжело выдохнула, вернулась в любимое кресло с изогнутой спинкой и приказала бедному портному переделать месячную работу за неделю, а затем прогнала всех, в том числе и Эшли. Нет, она и раньше позволяла себе капризы, но никогда ее причуды не были следствием того, чтобы придраться к слугам, как сейчас.

Эмма дождалась, пока ее оставят в одиночестве, встала, вытащила из-под кровати тяжеленный сундук с кованой крышкой, куда ранее спрятала никогда не увядающий венок из луговых цветов, подаренный Тильдой, и платье цветочницы. Там же лежал наряд пчелки. Эмма надела платье цветочницы, подошла к зеркалу и увидела себя настоящую, ту, которая просилась наружу. И ей стало все равно, что подумают другие.

Потому что ночью опять был сон. Или видение. Или реальность? Эмма уже не понимала, когда мир перед ее глазами действительный, а когда похож на прах, призрачную россыпь. Ночью она превратилась в паучка с мохнатыми лапками, спряталась под ковриком и стала ждать появления черного облака. И оно явилось. Как только с неба упали первые капли дождя. Оно свистело, шипело, щупальцами ощупывало пустую кровать. Эмма в образе паучка прицепилась к нему на плащ, как его остальные слуги. Их было много. И все держались лапками друг за друга, пищали и шевелили усиками. Облако вздохнуло и выпорхнуло прочь. В окно. От одной мысли дождь перестал лить. Облако не стало кружиться, как перышко, оно полетело над темнеющими полями, горами, летело довольно долго, пока не приземлилось на острой вершине горы, похожей на кривой сучок засохшего деревца. Светила полная луна. Паучки один за другим сползли с плаща черного облака. И в один миг оно стало человеком. В серебряных одеждах. Лица, точнее носа у него не было, только две дырки для глаз. И глаза эти загадочно моргали. «Он» забрался на приготовленный для него престол из чистого золота. Зазвучала музыка, запели юные дивы в призрачных одеждах, закружилась в терпком воздухе мошкара, паучки сбросили крылышки и превратились в обнаженных людей. Среди них Эмма увидела леди Энн — растрёпанная, она несла черному облаку кубок, леди Дона точила цепь за спинкой его трона, а глаза леди Алисии дрожали. Она сидела на подлокотнике и… Эмма не успела рассмотреть. Она проснулась. И сейчас поняла, что хочет лететь в город. Уж там мир точно реальный и действительный.

Эмма закрыла глаза и переместилась на центральную площадь, где царила суета. Люди со всех ближних деревень собрались в городе в ожидании большого праздника цветов. Она пошла по заполненным веселыми торговцами улицам и стала прислушиваться. В каждой лавке говорили о «цветочницах».

— А когда они бывают?

— Раз в три дня.

— Говорят бросит молодая бутон, и все у тебя в жизни меняется.

Эмма улыбнулась. Они говорили о ней, а сейчас были настолько увлечены беседой, что не замечали ее, настоящую. Сегодня у нее не было лотка, голова не так сильно болела, да и помогать в плохом настроении желания не возникло.

У фонтана тоже скопился люд. Фермеры со скрипящими телегами, пахнущем полем сеном и лошадьми.

— А здесь цветочницы бывают?

— Да, да, — крикнул толстяк в дырявой шапочке с отворотом и забрался на прохудившуюся бочку.

— Лучше бы цветочница стала Ее милостью…

Слеза покатилась по щеке Эммы. Но один молодой паренек поддержал ее, настоящую дочь правителя, и назвал бедной и несчастной девочкой, а толстяк на бочке стал ругать, посчитав, что Ее милость получит по заслугам.

— А казнь актеров — комиков!

— Но их освободили!

— Говорят цветочница…

У Эммы закружилась голова. Она сбежала от гогота и рева в ближайший переулок. Закопченный. Здесь было меньше людей, не катились по булыжникам телеги, не пахло свежескошенным сеном, но что-то ударило более зловонное, слякотное. Эмма заткнула нос рукой и побежала к порту.

Там тоже было многолюдно. Отчаливали однопалубные судна, прибывали парусные. Торговцы тягали свои мешки и кованые сундуки. Один был наполнен золотом. Его тащили на повозку гвардейцы в серебряных плащах.