Мария Жукова-Гладкова – Игра с огнем (страница 3)

Дед признавал, что женился по расчету. Он приехал в Ленинград из небольшого поселка под Смоленском, чтобы стать врачом. Оказывается, среди моих предков с той стороны были знахари и ведьмы. Дед говорил, что я похожа на его мать.

– А Яна? – спросила тогда я.

– Яна не похожа. Я смотрю на тебя – и вспоминаю свою мать. Смотрю на Яну – и не вспоминаю. Внешнее сходство есть, но именно твой образ соответствует образу твоей прабабушки. Твоя задорная улыбка… Вот если бы еще вот тут справа спустить локон…

Я сделала локон, как хотел дед. К сожалению, никаких фотографий прабабушки не сохранилось. Да их, наверное, и не было. Какие фотографии в тех местах и в те годы? Это в старом Петербурге было принято фотографироваться семьями – и у бабушки со стороны отца хранятся фотографии всех наших предков с XIX века, и мы знаем, где находятся их могилы аж с XVIII века. И кое-кто из этих предков занесен в энциклопедии. Бабушка из семьи потомственных врачей и даже живет в той же квартире, в которую наши предки вселились в XIX веке. Никакой уплотниловки советская власть, вернее, ее определенные представители не допустили. Какая уплотниловка, если там жил известный венеролог? Чтобы соседи видели, какие люди приходят на прием?! А прием он вел в своей квартире, а не в диспансере и поликлинике, и «большие люди» заходили к нему с черного хода.

Дед пошел в медицину по призванию – потому что на самом деле хотел лечить людей. И лечил. Проститься с ним пришли несколько тысяч человек. Я думала, что столько людей приходит только к известным артистам. Люди шли и шли, чтобы в последний раз сказать «спасибо», – пациенты, родственники пациентов, коллеги, ученики…

Но ему требовалось остаться в Ленинграде, а не ехать назад на Смоленщину, где он не видел для себя перспектив. Конечно, люди болели и болеют и там, но всегда считалось (и до сих пор считается), что в Ленинграде (Петербурге) один из лучших и самых современных онкологических центров.

С бабушкой они учились на одном курсе, ее отец там иногда читал лекции. Он смог оценить перспективы избранника дочери, в которого та влюбилась без памяти. Но прадед предупредил сразу: выгоню из Ленинграда в такое место, куда Макар телят не гонял, если посмеешь обидеть мою дочь. И деда даже не прописали в той квартире, которую сейчас надеются заполучить все родственники!

У дедова тестя были огромные связи, и молодой специалист получил комнатенку в коммунальной квартире, куда ему предстояло выехать, если не оправдает надежд бабушкиной семьи или просто надоест бабушке. Но он оправдал, бабушка родила моего отца и тетю Майю и до сих пор читает лекции в медицинском институте, который заканчивала. Куда делась та комната, я не знаю. Наверное, дед ее приватизировал, когда это стало возможно, и продал. Квартиру моим родителям купил он, и квартиру тете Майе купил тоже он. Сам до самой смерти жил в бабушкиной квартире и, как говорят теперь, не заморачивался по этому поводу. Он работал с утра до вечера – и до самой смерти.

Узнав о своем диагнозе, дед сказал о нем только мне. И дал два миллиона рублей на квартиру, взяв с меня слово, что остальные родственники об этом не узнают никогда. Дед также помог с выбором – конечно, среди его пациентов были и люди, занимающиеся недвижимостью. После бурного обсуждения с дедом и бабой Клавой я взяла двухкомнатную квартиру без отделки, но с большой кухней и несколькими подсобными помещениями, которые, кстати, мне приглянулись больше всего. Я не хотела брать квартиру с предлагаемой отделкой, хотела сделать все по-своему, да и понимала, что «голая» квартира значительно дешевле, а я все обустрою за меньшие деньги, чем предлагает строительная компания.

Свои накопления я потратила на закупку отделочных материалов, сантехники и обустройство в маленькой комнате парикмахерского салона на дому. Друзья, коллеги, клиенты спрашивали, что мне нужно. Я у всех просила деньги. Муж моей лучшей подруги Лариски положил мне линолеум, он же привел приятеля, вместе с которым они установили сантехнику. Я пыталась заплатить приятелю, Ларискин муж сказал, что сам с ним решит вопрос. Я же всегда сижу с их детьми! Даже отказываюсь от заказов или переношу на другое время. Обустраивая свое жилье, я поняла, сколько у меня друзей! Они все старались как-то помочь мне сделать квартиру пригодной для жизни. И не просто пригодной, а замечательной и именно такой, как хочу я. Стены мы красили вместе с Лариской и еще одной нашей подругой. Я решила не клеить обои – крашеные стены меня вполне устраивают.

Я купила большой холодильник, плиту, а деревянный стол и табуретки на кухню, чтобы принимать гостей, мне подарила баба Клава. Оказывается, внук какой-то ее приятельницы их делает. Потом я смогу заказать уже всю кухню в той же фирме – когда финансовые возможности позволят докупить остальное. Можно заказывать частями. Сделают под заказ – и все так, как захочу я. Спать я для начала собиралась на надувной кровати. Благодаря бабе Клаве у меня была закуплена кое-какая посуда, постельное белье, полотенца и даже люстра. Розетки поставил дед, он же повесил люстру и светильники, которые купил сам, а также те, которые быстро докупила я – дед не знал, что мне нужно в комнату-салон. У меня сразу во всей квартире появился свет! Дед был рукастый. Всю мужскую работу по дому мог выполнить.

А потом еще дед с бабушкой привезли мне подарки. Дед рассказывал, как «продал» идею бабушке. Аня-то какая молодец, квартиру взяла в ипотеку. А у бабушки в квартире были залежи занавесок, скатертей, того же постельного белья.

– Кому ты собираешься это оставлять? – спросил дед.

– После моей смерти пусть делают все, что хотят!

– Ане сейчас нужно обустраивать быт. С нуля. Потом ей будет уже не нужно. Она все сделает сама. Я не сомневаюсь в том, что Аня справится. – Бабушка хмыкнула, но сомнений не выразила. – А я хочу, чтобы она потом вспоминала нас с благодарностью. Накрывала на стол, смотрела на скатерть – и вспоминала. Сама ты это добро использовать уже не будешь никогда. У тебя стопка скатертей. Зачем они тебе? Аня – наша внучка, и ей это нужно. Сейчас! А трем другим внукам не нужно вообще. Они живут на всем готовом.

В общем, бабушка сделала мне подарок с барского плеча. Они приехали вместе с дедом в квартиру, где была частично обставлена кухня, полностью парикмахерский салон для зарабатывания денег и стояла надувная кровать в двадцатиметровой комнате. Больше ничего не было. То есть, конечно, стояли не распакованные коробки, чемодан, пара сумок.

– Практично, – сказала бабушка. – Есть холодильник, нет телевизора. Есть кастрюли, но нет разделочного стола.

Я ответила, что телевизор мне смотреть некогда и он вообще стоит последним в списке потенциальных приобретений. У меня был ноутбук, был планшет – и я вполне могла обойтись ими. А без холодильника никак – я же продукты впрок закупаю, я не могу себе позволить ходить по магазинам каждый день. Бабушка при мне велела деду привезти мне телевизор «из отцовского кабинета» – все равно они его не смотрят.

Новоселье я справляла на полу в большой комнате. Но моих настоящих друзей это совершенно не смущало. Посуда была, приборы были, хотя пришлось докупить одноразовой, так как на всех не хватало, скатерть на полу расстелили, и сидеть пришлось по-турецки или просто лежать. Мои друзья в любом случае не приучены на фарфоре есть. И ведь возлежали же патриции на пирах в Древнем Риме? Бабушка отказалась ехать на новоселье, других родственников я не приглашала и даже не сообщала им о покупке квартиры, от семьи был один дед, который прекрасно вписался в компанию, как и баба Клава. Может, потому, что все собравшиеся люди меня искренне любили?

А потом начался цирк.

Глава 2

То есть вначале было горе. Умер дед. И тогда-то я и поняла, что никто из наших родственников не знал и не догадывался, что дед болен той страшной болезнью, от которой сам много лет спасал людей. Но он же плохо выглядел в последнее время! Неужели никто этого не замечал, даже бабушка? Хотя все они жили своей жизнью, а дед не жаловался, имел доступ к обезболивающим. Неужели всем было настолько наплевать на него? Хотя у нас весьма специфическая семейка…

Я рыдала на похоронах, как и многие другие люди, которые лично знали деда, – врачи и медсестры, работавшие с ним вместе, и пациенты. Яна на похороны не прилетела – она находилась во Владивостоке, что-то там делала со своими любимыми водорослями. Вероятно, омолаживала какого-то пациента, который для нее оказался важнее деда. Хотя дед – единственный – никогда не восторгался Яночкой и не умилялся при виде ее. Он считал, что Яночка, как, впрочем, и другие члены нашей семьи, пошла в медицину, чтобы делать деньги, а не лечить людей. И омолаживание – это в любом случае не лечение. Это блажь богатеньких буратин. Хотя наша мать на самом деле стала выглядеть очень хорошо после Яночкиных водорослей.

Дед завещал родственникам не устраивать поминки, а всем собраться в кафе на девять дней. Для оплаты этого мероприятия были оставлены деньги, а адвокат, который и мне помогал с оформлением квартиры, пригласил людей по оставленному дедом списку. Коллеги поминали его по месту работы, и вроде бы туда ездили мой отец с бабушкой. Я поехала домой. Я не понимаю, как можно сидеть и есть, когда умер дорогой тебе человек? Да еще и в окружении людей, которые вполне могут забыть, по какому поводу собрались, и обсуждать какие-то свои проблемы? А то еще и петь песни, которые любил покойный, а потом и все остальные, которые знают.