Мария Зайцева – Шипучка для Сухого (страница 3)
– До встречи, шипучка, – внезапно подмигивает он мне, не делая больше резких движений.
Я торопливо обхожу его, и бегу к воротам. Уже в машине, слушая ворчание Ларисы, опять натыкаюсь взглядом на высокую фигуру в черном пальто. Он стоит у большого автомобиля, судя по резкости линий, какого-то немца, в темноте не разглядишь. Понятно только, что дорогой и навороченный, ловит мой взгляд и опять подмигивает.
Я отворачиваюсь, чувствуя, как мороз по коже продирает.
Ничего себе я… Инициатива наказуема, как говорил наш старенький препод по фарме, оглядывая первые парты неудачников.
Нет уж. Теперь подходить только, если сами зовут. Да и тогда, с осторожностью.
Я вспоминаю странный взгляд пугающего мужика и опять вздрагиваю.
Рядом Лариса о чем-то переругивается с водителем, уговаривая его ехать побыстрее, а я закрываю глаза.
Конец смены. Устала.
Работа на скорой дается мне тяжело. Все же опыта мало, то, что было во время учебы в медколледже – не в счет. Да и что там было? Санитарка в отделении интенсивной терапии?
А здесь… Бесконечные разъезды, тряска, усталость от того, что на ногах и мотаешься, Бог знает, куда… И люди. Разные.
Иллюзии у меня развеялись в первые недели работы. Героический флер разлетелся в пух и прах о реальность, в которой ровным строем шагали бесконечные пенсионеры с давлением, температурой и сердцем. Многих из них бригады уже знали даже не в лицо, а, как поется в популярной песенке, по всем трещинкам… За два месяца моей работы на скорой, по настоящему тяжелые ситуации случались два раза.
Первый – упавший с высоты мальчик, которого мы довезли живым до приемного, а второй – наркоман с передозом. Его мы тоже довезли.
На станции я сдалась, переоделась и вышла на вечерний воздух.
И первое, что увидела – знакомую до боли черную машину.
Прямо у ворот станции.
Глава 3
– Привет, Олька.
Я уже открыла рот, чтоб выдать ему вместо приветствия все, что думаю о его методах назначения свиданий, но он успевает раньше.
И выбивает из колеи этим своим простым «Привет, Олька».
Сразу как-то нежданно колет сердце, и слезы на глазах выступают.
Я молча смотрю на него, такого высокого, строгого. Настоящий ариец.
Откуда что взялось?
Кажется, совсем недавно он был пугающим и жестким, но вполне себе русским мужиком. Непростым. Опасным. Но русским.
А тут… Холодная сдержанность, лицо такое… Безэмоциональное.
И только взгляд прежний.
Он внимательно смотрит на меня, потом как-то резко пересекает комнату, я даже и заметить ничего не успеваю, и вот уже рядом. И вот уже руки его на моей талии, сминают служебную робу, и взгляд ярких арийских глаз теплый такой, живой. Я хочу все же что-то сказать, я же не просто так… Я же…
Додумать не получается, потому что он целует. И обрушивает на меня такое родное, такое долгожданное (Господи, сколько же я ждала-то?) безумие.
Все, как в самый первый раз.
Остро, горячо, больно. И сладко. Я не сопротивляюсь больше. Не хочу ничего говорить.
Не надо нам разговаривать. Одни беды от этого.
Лучше отвечать на поцелуй, лучше упиваться родным вкусом, запахом, уже немного другим, с легким оттенком чужестранности, но все равно невероятно возбуждающим. Он по-прежнему властен, дик и по-животному требователен.
Интересно, он только со мной так?
Нет, не хочу думать! Не хочу и не буду!
Потом я, конечно же, ему все выскажу. Все. Но не сейчас.
Не после этого его царапуче-родного «Привет, Олька», не после жадного поцелуя, от которого ноги подкашиваются, и я с радостью обвисаю в его руках. Нет. Позже. Гораздо позже.
Он подхватывает на руки. Он любит это делать, использует любую возможность, чтоб показать свою власть, утвердить мою принадлежность. Ему.
Я не сопротивляюсь.
Я знаю, что в этом кабинете, в углу, есть широкая кушетка. Крепкая такая. Удобная.
Пока меня торопливо раздевают, я думаю о том, что весь день провела на работе, в этом белье и без душа, и, наверняка, это вообще не то, что требуется от женщины после полугодовой разлуки.
Но и эти мысли благополучно испаряются, когда он стягивает с меня футболку и смотрит на мою грудь в простом удобном лифчике. Так смотрит, как, наверно, ни на одного ангела Виктории Сикрет не смотрели никогда.
И от этого взгляда больно. Он мне всегда причиняет боль, даже когда любит.
Но я мазохистка. Мне это нравится.
– Сука… – бормочет он, переводит взгляд на мои губы, уже порядком припухшие от его несдержанных поцелуев, возвращается обратно к груди, – я так скучал… Так скучал, Шипучка моя… Олька…
И вот кто бы мне сказал, что я способна кончить только от его слов! От его взгляда! Холодная стерва Шепелева! Но способна! Только с ним. Только от него. Меня прошивает электричеством от головы до кончиков пальцев, трясет, и этого так мало!
Так невероятно мало!
Он смотрит, зрачки расширены, взгляд дикий. А потом без слов набрасывается на меня. Наваливается всем телом, целует, кусает, как одержимый, я не успеваю за ним, но и не отстаю, мне хочется большего, мне хочется его всего.
Сейчас. В эту секунду!
Форменные штаны рвутся по шву, белье трещит, не выдерживая натиска, а я успеваю только рубашку на нем рвануть, бессовестно расправляясь с чудом какого-то дизайнера, но мне нужно его тепло.
Сейчас. На моей коже.
Перевитый сухими мускулами торс. Он всегда был поджарый и острый, как гончая. Он и сейчас такой. Ни грамма жира, ни следа возраста. Татуировки. Их немного, но каждая знаковая. Это на пальцах он давно свел. А здесь оставил.
Я торопливо провожу по ним пальцами. Словно здороваясь с каждой, как со старой подругой. Сколько раз я их целовала! Каждый лучик у звезды прикусывала.
Я и сегодня это сделаю. Но опять позже.
Он возится с молнией на брюках, матерясь сквозь зубы. И я опять млею. Знакомые витиеватые выражения, выдающие его прошлое. Он только со мной такой несдержанный. Только со мной не скрывается.
А потом он обнимает, фиксируя за затылок, целует и одновременно делает рывок. В меня.