Мария Заболотская – Рыжая племянница лекаря. Книга вторая (СИ) (страница 24)

— Мы не причиним вам вреда, Ваша Светлость, — произнес он так вкрадчиво и проникновенно, что у меня по спине пробежала дрожь. Но на госпожу Вейдены его интонации оказали благотворное влияние: она, немного замешкавшись, слабо улыбнулась, и даже коснулась рукой волос, словно проверяя, в порядке ли они. Мое чувство вины перед нею тут же испарилось загадочнейшим образом, и я, засопев, принялась подавать знаки Харлю с тем, чтобы тот перестал прятаться за госпожой Вейденой.

— Иди сюда, паршивец, — сказала я, распахивая объятия, и мальчишка после некоторых раздумий покинул свой угол, безо всякого почтения истоптав подол платья Ее Светлости. — Я чертовски рада, что ты жив-здоров! Ну, рассказывай, как ты ушел от треклятой колдуньи?

— Да я и сам не знаю, — развел руками он, и его всего передернуло от неприятных воспоминаний. — Господина Рава, бедолагу, схватили прямо в его лаборатории, и я слышал, как он кричал, что ни в чем не виноват… да только кто ж его послушал?

— А где был ты? — хоть я и знала, что дядюшка в руках колдуньи, однако сердце мое заколотилось, как сумасшедшее, когда я представила, какой ужас испытал дядюшка Абсалом, поняв, что его собираются арестовать по чьему-то злобному навету.

— Я успел спрятаться в один из шкафов, где стояли остатки лекарств, — Харль потер нос, в котором уже начало снова что-то хлюпать. — И когда слуги той дамы принялись обыскивать лабораторию — едва не помер от страха. Они непременно должны были меня найти…

— Но не нашли же? — я встряхнула его, приводя в чувство. — Ведь так?

— Так, так… — глаза Харля стали пустыми, как это частенько бывает у людей, повествующих о чем-то, что не до конца понятно их уму. — Странное там что-то творилось, я и госпоже Вейдене это говорил, — тут он покосился на герцогиню, пытавшуюся привести в порядок свое измятое платье, на подоле которого виднелись темные брызги крови. — Ее Светлость сказала, что меня уберегли милостивые боги… — он понизил голос. — Но мне сдается, что это вовсе не боги были, поскольку силам небесным вряд ли приходились по нраву мои шутки. Смотри, Фейн! — тут он показал мне темный пузырек, который до этого сжимал в кулаке. — Я нашел его в шкафу, и вспомнил, как твой дядюшка говорил, что эта дрянь отваживает всяческих недругов. Вот и положил ее себе за пазуху!

Тут я признала флакон, и скривилась от омерзения:

— Ох, Харль! Да ведь это же та самая пакость, что была в порченом яйце!

— Она самая! — ухмыльнулся мальчишка, начинавший походить на себя прежнего. — Правда, я не шибко-то верил, что она мне поможет. Но когда дверцы шкафа распахнули, то никто меня не увидал, хоть я сидел там, как на ладони и обливался седьмым потом от страха! Едва они ушли, я тут же бросился к добрейшей госпоже Вейдене и попросил ее о защите…

— Этот твой приятель не так уж бестолков, — заметил Хорвек, который, как оказалось, прислушивался к рассказу Харля. — Для слуг ведьмы ее собственное колдовство — как слепое пятно, и сопляк угадал верно, как спасти свою шкуру. Однако теперь бутылочку можно выбросить — раз оборотень почуял мальчишку, значит, чары выдохлись и больше ему не удастся спрятаться.

— Оборотень? Ведьма?.. — зубы Харля защелкали так громко, как будто кто-то принялся трясти детскую погремушку. Госпожа Вейдена, издав испуганный возглас, замерла на месте, уставившись на лужу крови, отмечавшую место смерти Эйде.

— Ну конечно же, ведьма! Неужто ты не разгадал, что здесь творятся богопротивные колдовские дела? — я постучала Харля пальцем по лбу, и он тут же хлопнул меня по руке.

— Я ничегошеньки не понял, если признаться честно. Но то, что всем, кто имел дело с тобой и твоим дядюшкой, придется туго — сообразил, не без этого. С чего это сестрица господина Огасто так взъелась на тебя, Фейн?

— Да никакая она ему не сестрица! — я сжала кулаки от бессильной злости. — Поганая ведьма, заколдовавшая Его Светлость — вот кто эта змея! Это из-за ее чар он сам не свой!

— Ведьма? — герцогиня теперь внимательно слушала меня. — Ты точно это знаешь? Она говорит, что это твое колдовство губит Огасто…

— Я бы ни за что, никогда не причинила вред Его Светлости! — воскликнула я с такой горячностью, что приободрившийся Харль присвистнул, Хорвек вздохнул, а госпожа Вейдена после некоторого замешательства нахмурилась. Я почувствовала, как щеки запылали, и опустила голову, упрямо пробормотав напоследок:

— Она все лжет, и даже имя свое украла…

Какой бы дерзостью не казалось то, в чем я себя только что выдала, именно это заставило госпожу Вейдену поверить нам.

— Зачем ты пришла сюда? — прямо спросила она, глядя на меня уже без испуга, но с тем неуловимым оттенком высокомерия, который показывал, что она верно истолковала мои слова, однако считает ниже своего достоинства обсуждать столь нелепые чувства.

— Мне нужен портрет, — хмуро сказала я, выдержав ледяной взгляд госпожи Вейдены. — Тот, что висит здесь на стене.

— Мой портрет? — недоуменно переспросила герцогиня, смерив меня еще более холодным взглядом.

— Это не ваш портрет, — произнесла я, ощутив в глубине души мстительное удовлетворение. Надменность герцогини уязвила меня куда больше, чем мне показалось сначала. Раньше я смиреннее принимала то, что по своему положению недостойна даже ревности со стороны Ее Светлости, сейчас же впервые подумала, что судьба не так уж справедливо разделила блага между благородными господами и простолюдинами.

— Что за безумные речи? — герцогиня гневно вскинула голову. — Там изображена я! Это понятно каждому, кто не ослеп или не сошел с ума!

— Что-то ты заговариваешься, Фейн, — не преминул влезть в наш спор Харль. — Я своими глазами видел ту картину! Она не так плохо нарисована, чтоб не узнать Ее Светлость! Да и с чего бы Его Светлости держать перед глазами портрет кого-то, кроме госпожи Вейдены?

— Я точно знаю, что там нарисована не госпожа Вейдена, — никогда я еще не осмеливалась так прямо и непочтительно говорить со знатной дамой, и, хоть обида подстегивала меня, разговор этот нравился мне все меньше и меньше. Мои глупые слова пока что оборачивались против меня, и я бы не удивилась, если бы к утру за мою голову давал награду не только околдованный герцог Таммельнский, но и его разгневанная жена. В растерянности я оглянулась на Хорвека, но тот, как будто потеряв всякий интерес к происходящему, отступил в тень, и замер там, предоставив мне самой объясняться с госпожой Вейденой. «Проклятие, да он испытывает меня, — подумала я обреченно. — Ему интересно наблюдать за тем, как я копошусь, силясь спасти себя. И стоит его разочаровать, как он исчезнет. Никакого слова он мне не давал. Впрочем, клятвы он нарушает безо всяких колебаний и поступает лишь так, как ему самому желается. Покажусь ему малодушной, да еще и более скудоумной, чем он полагал — и поминай как звали!..».

Эта мысль придала мне решимости — я перестала горбиться и обратилась к госпоже Вейдене, не пряча взгляд.

— Ваша Светлость, разве портрет этот рисовали в вашем присутствии? Откуда он взялся? Что за художник над ним трудился?

Герцогиня не сразу удостоила меня ответом, однако, спустя минуту-другую, признала:

— Нет, я не знаю мастера, нарисовавшего ту картину. Мой светлейший супруг… Огасто… подарил мне ее, когда мы прибыли в Таммельн. Он объяснил, что попросил какого-то художника тайно сделать копию с тех портретов, что имелись во дворце моего батюшки. Он говорил… говорил, что моя красота должна отражаться бесконечно, делая этот несовершенный мир чище и лучше.

Я с кислой ухмылкой приняла этот удар — Вейдена не удержалась от того, чтобы напомнить, как любил ее господин Огасто до того, как душевная болезнь начала одолевать его.

— Но кто может быть изображен там, если не я? — герцогиня улыбалась победно, но глаза ее потемнели от тревоги. — Многие говорили, что сходство безупречно и просили Огасто назвать имя художника, который так хорошо выполнил свою работу, но он не выдал свой секрет, говоря, что не желает, чтобы мастеру пришлось рисовать что-то менее прекрасное…

— Я не знаю, кто та женщина, — твердо сказала я. — Но ее тайна — это тайна господина Огасто и проклятой ведьмы, которая хочет его погубить. Если вы желаете спасти своего мужа, то позволите мне забрать портрет.

— То, что ты говоришь, звучит безумно, — госпожа Вейдена погрузилась в раздумья. — Но… я верю тебе. Не потому, что ты кажешься мне достойной доверия, о нет. Теперь я точно знаю, что повстречала тебя на ярмарке в черный день своей жизни. Следовало бы приказать страже вышвырнуть вас с дядюшкой из Таммельна — мне не раз говорили, что я привечаю шарлатана и мошенника. Но теперь ничего не исправить, и мне предстоит еще долго терпеть перешептывания за спиной — все знают, как добра я была с придворным лекарем. С лекарем, оказавшимся колдуном и злоумышленником. Я пригласила в дом того, кто хотел убить моего супруга! Пусть это неправда, но об этом никто не знает, и не захочет знать. Понимаешь ли ты, Фейнелла, каково мне думать об этом? Эту грязь с моего доброго имени не так-то просто смыть и не так-то просто стерпеть — а принесли ее в эти стены вы с дядюшкой.

Ее упреки были во многом справедливы — мы и в самом деле были наглыми безродными чужаками, готовыми едва ли не на все, чтоб получить теплый угол в богатом дому. Но мы пришли туда, где еще до нас все пронизало отвратительное тлетворное колдовство, дряннее которого быть ничего не могло — колдовскую грязь заметить куда сложнее, чем всякую другую. Я упрямо смотрела в глаза госпоже Вейдене и не склонила голову, когда она обвиняла меня.