Мария Заболотская – Рыжая племянница лекаря. Книга вторая (СИ) (страница 13)

— А ты поможешь мне? — спросила я, с детской надеждой глядя на него.

— О, не переоценивай мои способности, — с мрачной усмешкой промолвил он, отведя глаза. — Боюсь, я годен только на то, чтобы изредка давать тебе скучные советы и предупреждать об опасности, которой ты все равно не сможешь избегнуть. Сегодня, пожалуй, я могу быть полезен еще в одном отношении…

И Хорвек с полупоклоном указал в сторону строения с яркой вывеской — то была гостиница, из кривой трубы которой шел сизый дымок: наверняка там совсем недавно разожгли кухонный очаг, и мой живот от одной этой мысли громко и тоскливо заурчал.

Заведение это было не из тех, где хозяин слишком пристально вглядывается в лица своих постояльцев, но и глотки здесь по ночам не резали, это уж точно. Хорвек, к тому же, не скупился, заняв самый хороший номер, и даже если кому-то из челяди показалось странным то, что гость притащил с собой грязную нищенку, озвучены эти сомнения не были. Я испуганно вжала голову в плечи, когда услышала, как мой воистину странный друг приказывает хозяину подать в комнату побольше горячей воды для мытья.

— Вдруг рыжина проступит? — тихо пискнула я, вцепившись в рукав Хорвека.

— Веский повод для того, чтобы не касаться воды и мыла до конца дней своих, — согласился он невозмутимо. — Однако, мне кажется что тебе стоит пойти на этот безумный риск. Не хочу тебя огорчать, но, боюсь, наша дружба не продлится долго, если я вынужден буду терпеть этот запах с утра до ночи.

— Какой запах? — удивилась я, и принялась принюхиваться. — А-а-а! Наверное на меня плеснули помоями на рынке, когда я проходила мимо мясных рядов — торговки подумали, что я хочу что-то украсть…

Хорвек закатил глаза, и я вспомнила, что имею дело с демоном наиблагороднейших кровей. Мне следовало догадаться, что из подобных господ чистоплюйство не выводится ни подземельями, ни перерождениями. Я вновь осмотрела его с ног до головы и впервые заметила, как явно в его одежде проявилась двойственность натуры: множество украшений, пестрая повязка на лбу, бусины и цветные нитки в волосах — все это принадлежало неизвестному бродяге, недавно отдавшему свою душу богам. Но отличные сапоги, рубашка из хорошего тонкого полотна, куртка из кожи лучшей выделки — все это наверняка показалось бы тому бродяге излишней роскошью. Стоило только Хорвеку раздобыть денег, как он тут же приоделся, точно дворянин, но так и не смог вытравить из себя постыдную слабость к дешевым побрякушкам, доставшуюся ему по наследству, как и узоры на руках. Из-за этого он походил, как мне показалось, на картежника-мошенника, к которому удача была в последнее время весьма благосклонна. Возможно, подобный гость показался бы нежелательным хозяину более добропорядочной гостиницы, но в заведении, приглянувшемся Хорвеку, при условии достаточной щедрости мог сойти и за почетного.

Итак, отвертеться от мытья не вышло — меня едва ли не силой затолкали в бадью с водой, от которой валил густой пар.

— Если ты не оставила мечты стать когда-нибудь герцогиней, — приговаривал Хорвек с деланной серьезностью, — то придется уж смириться с таким несчастьем, как мытье.

Вода оказалась такой горячей, что, казалось, с меня и кожа слезет вместе с грязью. Хорвек, убедившись в том, что я не собираюсь сбегать из бадьи, ушел из комнаты, пощадив жалкие остатки моей стыдливости, по большей части растерянной за время бродяжничества. Вымывшись, я натянула на себя одну из его новых рубашек. Она доходила мне едва ли не до колен, но этого мне показалось недостаточным, и я закуталась в плащ. В небольшом темном зеркале, висевшем на стене, отразилась жалкая фигура, и я подошла поближе, чтобы рассмотреть свое лицо. Оно, к счастью, не слишком-то переменилось — лишь осунулось и исхудало — а вот от волос остались лишь жалкие топорщащиеся прядки сероватого цвета, точь-в-точь крысиная шкурка. Исчезли и мои яркие веснушки, а брови вовсе выцвели.

Когда Хорвек вернулся, я самозабвенно рыдала, обхватив голову руками.

— Мои волосы! — повторяла я. — Мои славные рыжие волосы!.. Пусть они принесли мне много бед, но как я буду без них обходиться? Неужто они никогда не отрастут?.. Неужто всегда будут мерзкого серого цвета?

— Мне следовало догадаться, что эти потоки слез проливаются отнюдь не из-за того, что твой родственник отправился в тюрьму, жених — на корм нечисти, а ты сама объявлена вне закона, — покачал головой Хорвек после того, как вслушался в мои всхлипывания. — Так убиваться женщина способна только из-за красоты. И, право слово, было бы что оплакивать!..

Но, произнося эти слова, он аккуратно и внимательно осматривал мою голову — оттого прозвучали они не столь уж обидно.

— Колдовство, изменившее цвет твоих волос, продержится не дольше одной луны, — его голос звучал уверенно, и мои рыдания утихли. — Отрастать косы будут совершенно обыкновенным образом, могу тебя уверить. И это тебе на руку — пока все ищут рыжую девчонку, невзрачному мальчишке можно свободно разгуливать по улицам Таммельна.

Я, утерев заплаканное лицо, увидела, что он принес мне новую одежду — добротную и теплую: шерстяные штаны, длинную темно-красную рубаху, к которой прилагались жилет из овчины и суконная серая куртка. Также для меня были куплены новехонькие мягкие сапоги, лишь самую малость великоватые — глаз у демона оказался верным. Подобный наряд был обычным для путешественников, собиравшихся в дальнюю дорогу в преддверии холодной поры года, и я с тревогой рассматривала одежду, размышляя, не значит ли это, что Хорвек собирается услать меня вон из города. Говорил же он, что не сможет мне помочь в борьбе с ведьмой?..

— Я не надену это, — угрюмо заявила я.

— Заверяю тебя чистосердечно, мне не жаль поделиться рубахой, — ответил на это Хорвек. — Но с чего ты взяла, что тебе полезнее оставаться босой и голоногой? Ночи уже холодны, а городские улицы чертовски грязны, не говоря уж о проселочных дорогах.

— Я не собираюсь сбегать из Таммельна, — еще мрачнее произнесла я, втягивая голову в плечи. — Ты можешь отправляться куда глаза глядят, но для меня это никак не годится.

— Дело твое, — легко согласился он. — То, что я принес тебе эту одежду вовсе не значит, что ты должна меня слушаться…

— Верно, — проворчала я, нерешительно протягивая руку к рубахе.

— …Ты должна меня слушаться, потому что глупа и бестолкова, — невозмутимо продолжил Хорвек. — И если решишь воевать с ведьмой своим умом, то тут же окажешься на том свете. Вполне возможно, перед тем еще успеешь пожалеть, что тебя попросту не повесили сегодня за компанию вместе с твоим невезучим семейством.

— Уж кто бы говорил, — пробормотала я, но рубашку все-таки взяла. — Твоего ума в свое время тоже оказалось недостаточно для того, чтобы не оказаться в тюрьме!

— Я извлек урок из своих ошибок, — бывший демон показывал себя существом бесконечно терпеливым. — А вот ты происходишь из породы мелких людишек, ошибки которых их тут же приканчивают, так что пользы из этого никак не выйдет.

Как я не морщила нос, одеваясь, новый наряд оказался вполне удобным, и не так уж изуродовал меня, как я того опасалась. Ноги в узких штанах казались кривоватыми, а рубаха слишком болталась, но теперь бы на меня никто не плеснул помоями без веской на то причины.

К тому времени начало вечереть, и служанка, постучавшись, спросила, подать ли нам ужин в комнату, или же мы спустимся в общую комнату.

— Чем нелюдимее мы будем себя вести — тем с большим подозрением к нам отнесутся, — рассудительно заметил Хорвек, и мы отправились ужинать в большой зал, уже наполнившийся разнообразнейшими гостями — путешественниками, монахами, мастеровым людом и прочими мелкими господами не из худших. Нам подали прекрасную похлебку, свежий хлеб, жареную курицу и бутылку вина — я громко сглотнула, увидав всю эту роскошь разом. Такого славного ужина у меня не случалось уже много дней.

Хорвек едва притронулся к еде, и я поняла, что он вынужден соблюдать жесткую умеренность. Мне подумалось, что бедняге демону выпала тяжкая доля: что в своем изначальном обличии ему доводилось соблюдать обет не из легких, что в человеческом он был лишен даже самых безыскусных плотских радостей.

Между тем, посетители гостеприимного заведения веселели с каждой минутой — огонь в большом очаге пылал, вино к столу подавали доброе, а пиво наливали без остановки. Раздался перезвон струн, и приятный голос начал выводить старую балладу о раскаявшемся разбойнике: лихого злодея изловили и привязали к позорному столбу, пообещав под утро повесить при всем честном народе. Но тут откуда ни возьмись появилась бродячая собака, и, ласково беседуя с ней, пленник уговорил неразумное животное, не ведающее о законах человеческих, перегрызть веревку. После счастливого избавления он, разумеется, встал на честный путь, обратился к богам и до самой смерти мирно странствовал в сопровождении верного пса, деля с ним последний кусок хлеба. «Пусть ты, мой друг, и бессловесен, — распевал бард, — но сострадателен и честен. Добром я отныне плачу за спасение, прими же, приятель, мое угощение!»

Эта бесхитростная песенка часто слышалась при трактирах и кабаках — растроганные слушатели нередко делились с певцами своим ужином, если припев об угощении повторялся несколько раз с должным чувством. Но на лице Хорвека, задумчиво прислушивающегося к веселой мелодии, поступило выражение, заставившее меня поперхнуться.