«Сейчас».
Все свое существо Манехиро превратил в выстрел. Насладился резью в пальцах, касанием оперения о щеку и щелчком тетивы – в последний раз… Стрела пролетела так далеко от бабочки, что даже не потревожила ее, и воткнулась в ствол сакуры. Бабочка растворилась в кроне.
Это видели все, и по площади разлилась оглушающая тишина.
Манехиро, сжираемый тысячами взглядов, отбросил лук и зашагал в сторону сёгуна и даймё. Мгновение назад он ощущал каждую жилу; теперь тело онемело. К помосту принесли чужие ноги. Чужие колени опустились на песок, чужая голова свесилась на чужую грудь, и голос, не похожий на его собственный, произнес то, что так давно рвалось наружу:
– Я подвел тебя, мой господин!
Зашуршали шепотки, послышался шорох богатых одеяний. Манехиро вытащил из-за пояса ножны с танто и положил перед собой, затем стянул с себя хоро и остался в одном кимоно. В животе жалобно заурчало, словно тело пыталось сопротивляться уму, но Манехиро обнажил клинок, поднял голову и посмотрел прямо на Белого Дракона:
– Я опозорил тебя при всех твоих вассалах! Выбери того, кто поможет мне искупить этот позор кровью… – Дыхание перехватило: Манехиро вдруг увидел свитки своих предков в токономе. Нет, даже если его дом со всеми свитками будет сожжен, даже если исчезнет любая память о Вепрях, – он должен это сказать: – А если решишь, что я не заслуживаю этой чести, так тому и быть.
Страшные слова принесли вдруг спокойствие. Он справился, и остался последний, самый простой и долгожданный шаг. Ни шепотки, ни восковое лицо сёгуна, ни красота неба Манехиро больше не волновали. Скоро и этого тела с его памятью не будет. Ничего не будет. Благо – в пустоте, как учил Гаркан.
– Встань, Манехиро!
Он медлил, не понимая, слышится ли этот голос ему в посмертии или наяву. Но танто был все еще зажат в руке, не резал внутренности – голос подчинил себе все, даже волю Манехиро. Двое самураев рывком подняли его на ноги. Сёгун улыбался. Он что-то приказал, но Манехиро не разобрал слов: так сильно билась в висках кровь.
Манехиро оттащили с площади, затем долго куда-то волокли, а он лишь смотрел на свои спотыкающиеся ноги, оглушенный, как бабочка стрелой укирийца. Площадь с ее уродливым торжеством осталась далеко позади. Там же остались и лук, и танто, которому не дали напиться крови, и долгожданный миг.
Манехиро связали, бросили в каком-то доме и оставили в одиночестве. Темнота помогла успокоиться и вспомнить: то, что он совершил на площади, стало единственным правильным поступком за всю его жизнь. И последствия будут именно такими, как он задумывал: позор, смерть и вечное забвение.
Связанный Манехиро стоял на коленях и ждал. Давно отгремели взрывы фейерверков и праздничный шум – спустилась ночь. Теперь он мог предаться горю или счастливым воспоминаниям, но из чувств осталась лишь боль в связанных конечностях, а из воспоминаний – только сегодняшний позор. Целый год Манехиро мечтал об этом дне, но в его голове все заканчивалось болью и пустотой, а никак не пленом в чужом доме.
«Ничто никогда не шло, как ты хотел. Пора привыкнуть, хотя теперь уже неважно. Ничто не важно. Позор и смерть. Позор и смерть. Позор и смерть».
Тьма расступилась: кто-то отодвинул сёдзи, впустив свет фонарей с улицы, и зажег несколько свечей. Вошел человек. Разрезал путы. Прежде чем взглянуть на пришедшего, Манехиро распрямил спину. Он хотел встретить Белого Дракона достойно и не умножать унижение, которое причинил уже сполна.
Все та же улыбка, еще более мягкая в тусклых отблесках свечей.
– Манехиро, – пробормотал сёгун без угрозы, – зачем?..
– Я промахнулся, мой господин. Мои руки дрогнули. Я подвел тебя…
– Э-хе-хе, – прокряхтел сёгун совсем простодушно, словно обыкновенный человек. – Я знаю тебя еще с тех пор, как ты носил детское имя и ни на шаг не отходил от моего сына. Я сам учил тебя стрелять из лука, разве ты забыл, Манемару? И я научил тебя безупречно. Ты никогда не промахивался.
– Прости, мой господин, но ты был со мной не всегда. Я промахивался не раз, промахнулся и теперь, и горе мне – этому суждено было случиться перед тобой и твоими союзниками. Прошу, дай мне умереть. Я не заслуживаю ни одного твоего слова…
Белый Дракон вынул из-за пояса танто и обнажил клинок, но передавать его Вепрю не спешил. «Нет, он не даст мне легкой смерти». Словно услышав, сёгун положил клинок обратно в ножны.
– Я знаю, почему ты это сделал, – промолвил он. – Твоя жизнь принадлежит мне, поэтому ты не мог забрать ее сам. И ты сделал так, чтобы ее забрал я.
Сердца людей сёгун читал, как свитки.
– Манехиро. – Дракон положил руки на плечи Вепрю, презрев все правила и приличия. – Я не заберу твою жизнь. И я не разрешаю тебе самому забрать ее.
– Что?..
– Я потерял слишком многих за эти годы. Я обменял их жизни на единую Гираду, даже жизнь моего сына. Я больше не могу терять верных людей. А тем более – тебя.
Руки сёгуна соскользнули с плеч Вепря, и тот едва не завалился вперед. Дракон никогда не тратил лишних слов, да и все уже было сказано. «Неужели, Манехиро, ты правда думал, что сможешь обхитришь сёгуна Гирады и Укири, Белого Дракона, великого Райко? Неужели ты настолько туп и самодоволен?» От осознания хотелось выхватить танто из рук сёгуна и завершить начатое… но сёгун прав: это ему принадлежит жизнь Манехиро.
Он должен был спорить или благодарить, но сумел лишь произнести:
– Что со мной будет?
– Я знаю, что твоя душа давно больна. Я исцелю ее. Ты снова станешь моим верным Вепрем и будешь служить Гираде еще многие годы.
– Но я опозорил тебя. Я больше не могу служить тебе. Я обязан понести наказание…
– Твой недуг – уже наказание.
– Твои люди должны это увидеть, иначе они решат, что ты слаб, мой господин. Я ослабил тебя, я должен заплатить…
– Что ты любишь больше всего на свете?
То, что любил Манехиро, развеяли пеплом над Синим Замком. Все остальное казалось теперь ничтожным. Были еще два имени, но произнести их – значит опозорить сёгуна вновь… Манехиро тер руки, пальцы, покрытые мозолями от тетивы и рукояти меча, и вдруг его осенило:
– Я люблю стрелять из лука.
Белый Дракон кивнул, и снова заблестел его обнаженный клинок. Манехиро склонил голову, сжал правую руку в кулак и, оттопырив средний палец, протянул вперед, к сёгуну.
Танто рассек воздух.
На лицо Манехиро брызнула кровь, но он не опустил руки и не издал ни звука. Отрубленный палец отскочил от пола и покатился к ногам сёгуна.
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Райко Кэнтаро, последний сёгун Земли Гаркана, был легендарным правителем.
Им гордились и подданные, и враги – в этом проклятом краю считается, что, посылая достойного врага, боги признают могущество человека. Райко водил дружбу с ёкаями и до Бойни Сестер приложил немало усилий, чтобы внести в сосуществование людей и тварей Изнанки порядок и закон. Он был первым из всех даймё, кто принял нас, бракадийцев. Он верил, что сможет объединить Земли Гаркана, и ради мечты не останавливался ни перед чем – но удача предала его.
Когда началась Вторая Бойня Сестер, Райко был сломлен. Его единственный сын, Кадзуро, пал еще в Первой Бойне. А перед Второй при загадочных обстоятельствах погибла и жена Кадзуро. Осады Синего Замка сёгун не пережил: он и его супруга лишили себя жизни, поняв, что наступление укирийцев не отбить. Укирийцы казнили всех наложниц и детей Кадзуро прямо в Замке, не пощадив даже младенцев. Так прославленный род Белого Дракона исчез навсегда, оставив лишь великую несбывшуюся мечту…»
Глава 4. Танцы лжецов
Аяшике разбудила боль. Болели запястья и лодыжки, болел бок, на котором он лежал, болел висок. Но хуже всего болел обрубок среднего пальца. Уродливый пенек тревожил редко, но из всех недугов, не считая Демона, этот Аяшике ненавидел больше всего. Он нащупал обрубок левой рукой, благо запястья были связаны друг с другом, и сжал, надеясь, что это заставит боль уйти…
И тут до него дошло: он, Аяшике, лежит связанный на полу чужого дома! В голове все смешалось. Вместо того чтобы вспомнить, как оказался в таком положении, Аяшике вспомнил, что только что ему снился долгий и бесконечно печальный сон. Но подробностей в памяти уже не осталось – все сгинуло, кроме тоски и разочарования. Там, во сне, его будто бы лишили давно заслуженного покоя. Такие видения – ярче, чем явь – посещали Аяшике часто и всякий раз ускользали, как только он открывал глаза.
Впрочем, что бы во сне ни происходило, оно закончилось, а вот злоключения Аяшике только начинались. Наконец он осознал, что его слуг убили, его самого схватили какие-то ублюдки, среди которых – тот рыбоглазый из купален, и даже покровительство Тайро их не испугало. А может, они и есть люди Тайро, нанятые, чтобы тихо избавиться от старого дознавателя. Какой жалкий конец…
«Но Игураси удалось сбежать», – вспомнил Аяшике, и смешанная со злостью надежда заставила его открыть глаза и сесть на колени.
Эти болваны-похитители не придумали ничего лучше, чем оставить его в доме банщика. Снаружи было серо, но светло – должно быть, шел дождь. Понять, сколько Аяшике здесь пролежал, не получилось бы. Где же они? Почему не увели его из города или, если нападение – дело рук Тайро, не потащили к нему на допрос?
Ладно – если он не придумает, как избавиться от веревок, то получит ответы не так, как хотелось бы: уж он-то знал, какие искусные пыточные ожидают предателей Оцу. Аяшике извивался в путах, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь. С удивлением он отметил, что удар, которым буракади его вырубил, был мягким, почти заботливым, – Аяшике даже ничего не разбил.
