Мария Вой – Тэнгу (страница 5)

– Хорошо! – Голос Хицу, бодрый и веселый, словно не об убийстве ребенка шла речь, разорвал молчание.

Встрял и Соба, чтобы окончательно прогнать мрачное затишье:

– И все это ты узнал от дочки Тайро? Только потому, что ты белый буракади? Я был уверен, что эта затея провалится! О женщины…

– Я, к твоему сведению, и пальцем ее не тронул! Мы молились… Но твоя правда – я сам не думал, что она расскажет мне все это так быстро и так подробно. Считай, первому встречному.

– Э, к чему скромность! Встречу было не так-то просто устроить! – веско сказал Соба. – Знаешь, как я уговаривал богов, чтобы в Оцу оказалась хоть одна последовательница вашего Единого Бога, да еще и болтливая, и чтобы ты так легко пробрался в ее, кхм-кхм, часовню…

– Как он выглядит сейчас? – перебил Хицу. – Опиши до последней мелочи!

Биру прикрыл глаза, мысленно переносясь в пар бани.

– Вот тут он сходство с обычным чинушей теряет. Он не похож ни на кого из вас, и из горожан выделяется. Зато похож на тех, кто живет на северных островах…

– Айнэ? – весело подсказал Хицу.

– Да. Огромный, с меня ростом, если не выше. Обрюзглый и жирный, но раньше был крепким – руки у него большие и сильные. Очень волосат – я такого никогда не видел на Острове. Грудь, живот, пах – все в волосах, как у зверя! Лицом выбрит, но мне кажется, бриться ему приходится каждый день. Глаза злобные, голос сильный, не мямлит, даже когда говорит вежливо. Но…

– Но? – Хицу поторопил его: Биру замялся, прежде чем признаться:

– Прости, Хицу. Мне не показалось, что он похож на великого воина.

Хицу замер и сник, но буракади вдруг ухмыльнулся и сам подался к господину:

– Зато я рассмотрел другое. То, что он прятал так отчаянно, что даже не приветствовал меня как надо. – Биру поднял кулак с выпяченным средним пальцем, чтобы всем было видно: – На правой руке у него нет среднего пальца!

Звонкий, как птичий посвист, смешок Хицу разлился над храмом.

– Попался, паскуда, – вторил Соба.

– Теперь сомнений нет, – подытожил Дзие.

Взгляды всех Шогу застыли на Хицу. Тот поерзал, сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс, но заговорил спокойно:

– Выспитесь, а завтра действуем.

– Думаешь, он будет готов?

– Если верить тому, что ты рассказал, он с самого рассвета кинется выяснять, кто ты такой и кто твой господин. Аяшике не сможет спокойно жить, зная, что что-то ускользнуло из-под его носа. Готовьтесь!

Шогу принялись укладываться на циновку. Все они уже давно мечтали убраться из Оцу и вернуться к привычной жизни, в которой каждый рассвет мог оказаться последним и места промедлению не было. Биру перевел дух. Волнение не отпускало, как всегда перед важными днями.

– Биру, ты все сделал безупречно, – раздался шепот Хицу над его ухом, снова заставив сердце биться быстрее.

– Я мог сделать лучше. Что, если…

Он не озвучил сомнения, но Хицу услышал их своим особенным слухом, которому не требовались голоса и звуки. Хицу пожал его плечо – у гирадийцев не принято было прикасаться друг к другу, но для Биру он делал исключение, – давая понять: он не принял бы решение, если бы не был уверен. За все годы, что Биру был одним из Шогу, Хицу еще ни разу не ошибся.

Рассвет долгожданного дня наступит совсем скоро. Казалось, само солнце спешит скорее подняться, чтобы осветить для Хицу поле боя.

– Простите, Аяшике-сан, – бубнил писец, не поднимая глаз, – но Тайро-сан не ждет никаких гостей. Более того, он еще не вернулся из Сутэ, и было бы неучтиво приглашать кого-то в дом, в котором нет хозяина.

– Он возвращается сегодня, насколько мне известно. Возможно, гости прибыли раньше, чем рассчитывали. Не держать же их у ворот?

– Как я уже сказал, – надавил писец, с трудом сдерживая раздражение, – никаких гостей в Оцу не ожидается до празднования цветения сакуры.

Аяшике видел, как утолщаются линии на выводимом секретарем письме. Еще мгновение – и с кисти сорвется в убористые столбцы огромная клякса. С писцом Тайро отношения у Аяшике уже давно были неважные: старая крыса воротила от него нос, как от какого-то чистильщика могильных камней.

– Простите, что лезу с непрошеным советом, Аяшике-сан, – зашамкал секретарь, – но почему бы вам не обратиться с этим к привратникам? Если в городе какие-то гости, о которых неизвестно даже, кхм-кхм, с вашими связями… – «И ты туда же. Сговорились они все, что ли?» – …то уж стражи-то должны знать. Стены Оцу все помнят. У стен, в отличие от людей, острый слух и долгая память…

«Ах ты, старая плесень! Совсем страх потерял? Забыл, с кем говоришь! Тайро об этом узнает! А пока, гниль, ты еще можешь принести извинения и уйти отсюда без этой кисточки в своей заднице!» Аяшике стоило огромных трудов сдержать эти и прочие малоприятные слова.

– Память есть не только у стен, Годзаэмон-сан. – Аяшике приблизился; его дыхание коснулось рябых щек писца, и щеки дрогнули. – Люди тоже помнят разное. Например, истории о несчастных отцах, которых боги за какие-то проступки наказали гулящими дочерьми и сыновьями-пьяницами…

Щетинки кисточки сжались, выпуская на бумагу жирную черную каплю. Письмо было испорчено, но секретарь так и не поднял глаз. Мучительно медленно он отложил кисть, смял лист и бросил в угол, куда за ним резво кинулся слуга. Затем старик сложил руки у лица, поклонился и отчеканил:

– Простите меня, Аяшике-сан. Я поделился всем, что знаю сам.

– Дерьмо!

Аяшике в ярости вытоптал какой-то вялый куст. Это не помогло; тогда он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, и туман ярости наконец спал. Кто-то из самураев Тайро когда-то сказал, что так приводят себя в чувство воины перед битвой. Аяшике воином не был, но то, что его ждало, было хуже битвы. Опасения подтверждались.

Первое: кажется, Тайро действительно отодвигает Аяшике от дел. Второе: узнавать о «гостях» придется самому. Конечно, успокаивал себя Аяшике, он быстро разузнает, что за господа являются в Оцу с буракади и позволяют ему купаться вместе с приличными людьми. Тогда Тайро вспомнит, кто служит ему по-настоящему уже десять долгих лет. Не крысы с кисточками, а старый добрый Аяшике. Нет, не время нежиться и лениться, пока по Оцу разгуливает тануки знает кто! Аяшике защитит свой город и честь господина, как делал всегда!

Воодушевление длилось недолго: привратники и несшие дозор мати-бугё не слышали ни о каких гостях и при слове «буракади» посмотрели на Аяшике как на безумного. Оцу не покидал никто, кроме младшей дочки Тайро, блаженной дуры, поклонявшейся Единому Богу рыбоглазых и ездившей в часовню за городом. А у начальников стражи спрашивать и не стоило, раз с Аяшике действительно решили не считаться.

Потом Аяшике заглянул к маме-сан. Не все гости Оцу тут же неслись к дзёро, но старая ведьма была падка на слухи. Выслушав долгие благодарности за то, что накануне раскрыл лазутчицу, Аяшике задал вопрос о буракади. Мама-сан растерянно захлопала глазами: мол, я бы знала, да разве от меня укроется? – и все в таком духе. Пока они говорили, Аяшике осенило:

– Сансукэ! – Память на имена у Аяшике была отменная. – Банщик, который вчера готовил мне купальни! Где он сейчас?

– До вечерних купаний ему разрешили отдохнуть, – удивленно отозвалась мама-сан. – Вы и тот буракади ушли поздно, а сегодня возвращается Тайро-сан со своими самураями. Сансукэ у нас, как вы знаете, лучший…

– Мне нужно знать, где он живет, – решительно перебил Аяшике и, спохватившись, быстро поклонился. – Мама-сан, если вы мне скажете, о, это будет неоценимой наградой за мой скромный многолетний вклад в ваше заведение.

Она почувствовала в его «любезности» нажим и выдала банщика. Странно, как Аяшике сразу не пришло в голову: банщик явно что-то знал о «гостях»… А может, прав Тайро: Аяшике стареет. Лет пять назад он сразу кинулся бы на поиски Сансукэ и не выставлял себя болваном перед привратниками…

Аяшике разыскал слуг и приказал им немедля бежать с ним к морю – искать лачугу банщика. Проходя мимо здания мати-бугё, он замер, словно на шею набросили невидимую удавку. К позорному столбу была привязана маленькая шлюха, которую он поймал накануне. Он уже и забыл, что с его собственной подачи Тайро разрешил ставить такие столбы, чтобы заявить об отсутствии пощады к преступникам. Видимо, за ночь ее уже успели допросить: обнаженные ягодицы усиливали пурпурные синяки. Округлые щечки, которые ему так хотелось вчера потрогать, покрывала грязь, волосы свалялись, словно девушку волокли по земле. Он отвернулся, но недостаточно быстро, и успел заметить, как из окровавленного рта шпионки вылетело хриплое проклятие.

Юки – вспыхнуло, отозвавшись странной тоской, ее имя. Аяшике ускорил шаг, так что слуги теперь едва поспевали за хозяином. Хотя до темноты было еще далеко, он чувствовал, как ночной ужас с его муравьями и видениями смыкается на горле. И не было времени отогнать морок.

«Это не мое тело!» – забилось в голове так явно, словно кто-то говорил прямо в ухо.

То, что Аяшике звал «Демоном», жило в нем уже десять лет. Бывали дни, когда навязчивого голоса не было слышно, но стоило Аяшике потерять бдительность, испугаться или перепить, как Демон, ликуя, вонзал в него свои когти. Верным предвестником было гадкое ощущение, что под кожу запустили муравьев. Если саке, бане или Игураси не удавалось их «прогнать», то появлялась удушающая тяжесть в груди, затем животный ужас без причины, а после приходил и Демон.