Мария Вой – Отцеубийцы (страница 46)

Шарка поежилась от порыва ветра.

– До Вилема у меня, конечно, были и другие молодые воеводы. Например, Дан Рогач – он был со мной с самого дня сожжения Хойи. Такой же горячий, так же несся в битву впереди всех… Однажды его схватили и привели к Редриху. Он велел казнить Рогача на главной площади Хасгута, и казнь длилась два дня. Палачи четвертовали его, медленно вырывая руки и ноги, поддерживая в нем жизнь зельями, чтобы он мучился как можно дольше. Два дня адской непрекращающейся боли, пока жители Хасгута унижали его, плевали в него, издевались над ним…

– Мой гетман, – перебила Шарка, и Хроуст послушно умолк, заметив, как она побледнела. Но молчание долго не продлилось.

– Я знаю, – сказал он, – Морра пыталась убедить тебя, что Латерфольт тебя не любит. Но я знаю его лучше всех. Он без раздумий отдаст жизнь за тебя и Дэйна, если это потребуется. Он наступил на горло своей гордости – а Латерф очень горд! – присягнув человеку, которого ненавидит больше всего на свете, и все для того, чтобы спасти тебя от войны…

Он вновь умолк – и Шарка, проследив за его взглядом, заметила в конце улицы Латерфольта. Наверное, вначале он увидел только ее: его лицо просветлело, и он бросился к ней. Но, рассмотрев Хроуста в тени, замедлил шаг, и улыбка погасла. Хроуст поманил его рукой.

– Шарка, – несмело произнес Латерфольт, – уже поздно, пойдем спать, милая…

– Пожалуй, Шарка сегодня поспит в моем шатре.

Латерфольт недоуменно уставился на гетмана. Тот пожал плечами:

– Я слабый больной старик, Латерф, мне нужен Дар.

– Я хотел бы побыть со своей невестой, – настаивал егермейстер, подавая Шарке едва заметные знаки. «Что ты пытаешься мне сказать?» – недоумевала Шарка, не понимая, к кому ей склоняться, и вдруг вспомнила слова Морры о том, что хинн тоже догадался о крови.

Тем временем Латерфольт начал терять терпение:

– Эй, Ян, сегодня же мой чертов день рождения! Я весь день ее не видел!

В конце улицы, откуда пришел егермейстер, показалась высокая фигура в желтом плаще. Ни Хроусту, ни Латерфольту ее не было видно, но Шарка успела поймать мрачный взгляд Рейнара, прежде чем он развернулся и быстро зашагал обратно. Тревога сжала ей горло: все, кто желал ее Дара, собрались вместе, и двое из них теперь знали, как его передать.

Она погладила Латерфольта по щеке:

– Гетман прав, Латерф. Я нужна ему, ведь скоро битва. Завтра, обещаю, я весь день буду с тобой!

«К гетману, – думала она, – Рейнар, да и Латерфольт точно не подберутся». Егермейстер кусал губы, ища возражений, но так и не осмелился оспорить слово Хроуста. Шарка ушла вслед за гетманом, чувствуя взгляд Латерфольта на своей спине.

В шатре Хроуст с ней больше не говорил. Перед сном она держала пустые руки над его головой. Старик провалился в сон быстро, не успев понять, что никакого Исцеления не получил.

В ту ночь Шарка несколько раз просыпалась от кошмаров, тоскливо и с сомнением глядя на дверь. Она думала, не вернуться ли ей к Латерфольту, не броситься ли вслед за Моррой, не взять ли Дэйна и бежать, бежать, бежать, пока не поздно… Но раскаты смеха, доносившиеся с улицы, и тени за окнами, похожие на бдительных стражей, подсказывали ей: Хроуст позаботился, чтобы Шарка без его ведома не сделала ни шага.

Оставалось дождаться утра, сказать Дэйну, чтобы убирался как можно скорее, а потом рассказать Латерфольту, что Дара больше нет… Пусть решает что угодно. Если он правда ее любит, как утверждает, не случится ничего плохого.

Но исход дела решила не Шарка и даже не Хроуст.

Редрих ударил утром.

XV. Битва за лучины

Здар, Истинный Король!

– Здар, Латерф-Гессер!

Короли проезжали перед наскоро собранными рядами воинов, которые, надрывая похмельные глотки, выкрикивали приветствия. Баррикады, препятствия, ловушки, окопы и вагенбурги были приготовлены еще со дня взятия Лучин, и все же воинство Редриха, явившееся на горизонте, застало всех врасплох.

– Какой же уебок! – прошипел обычно сдержанный Петлич. – Он попрал законы богов! Только последняя свинья нападает на врага во время праздника!

– У этой войны больше нет правил, Иржи, – отозвался Хроуст. – Но он сам пожалеет о том, что их отменил. Он ответит за это нам, а не богам, так, как ему даже в кошмарах не снилось…

В нем бушевала ярость. Известие о приближении вражеской армии принесли рано утром, и Хроуст, проснувшись, обнаружил, что почти ослеп. О случившемся не сказали даже Латерфольту. Теперь Кирш – единственный посвященный в тайну, кроме Шарки, – безостановочно описывал Хроусту каждое движение армий, пока не прикрытый повязкой мутный глаз слепо вращался в глазнице.

Конечно, все утро, пока позволяла ситуация, Шарка держала руки над его лицом, но в ладонях больше не осталось синего пламени, а гетман этого не видел. «Что я наделала?» – думала она, всматриваясь в серую полосу на горизонте – огромное воинство, куда больше, чем тогда у Унберка. Как же они одолеют эту армию без Дара, без зрения Хроуста, с солдатами, которые еще ночью с трудом держались на ногах?

Рейнар и Латерфольт приблизились к Хроусту. Гетман еще мог различать силуэты, но Киршу приходилось подсказыватьт, кто именно перед ним. Глядя куда-то за спину Рейнара, Хроуст сказал:

– Пришло твое время, мой король. Призови своих людей и возьми то, что тебе причитается. До осени ты воссядешь на свой законный трон!

– Да, гетман. Мы послали гонцов Митровицам, – отозвался Рейнар. – Редриху сегодня придет конец.

Облаченный в доспех, невозмутимый, он держался в седле твердо и прямо. Латерфольт, напротив, выглядел угрюмым и тревожным. Сложно было понять по его лицу, о чем он думает, криво сидя в седле, словно пытаясь закрыться от блистающего в славе Рейнара. Когда тот ускакал прочь, Латерфольт подъехал к Шарке. Кирш усиленно что-то шептал Хроусту на ухо, внимательно наблюдая за каждым движением егермейстера, поэтому Латерфольт склонился к ней как можно ближе и прошептал:

– Умоляю, оставайся здесь, что бы ни случилось!

Она кивнула, ожидая, что он спросит о Даре, но Латерфольт молчал, прижавшись щекой к ее щеке. Неужели она просто выдумала, что он хотел забрать Дар себе? Этот страх в нее заронили слова Морры… Даже в минуту разлуки и печали Морра не изменила себе.

Не получив ответа, Латерфольт снова произнес:

– Обещай мне, любимая. Прошу. Обещаешь?

– Обещаю.

Получалось, что она снова, уже в который раз, оттолкнула своего защитника, купившись на чужую ложь… Мука перекосила лицо Шарки, и она отчаянно прижалась к Латерфольту, борясь с отзвуками вчерашних слов Хроуста. Все домыслы и страхи смешались в ее голове, постыдные и пугающие, словно в страшном сне. Правильно ли она поступила с Даром? Кого надо было все-таки слушать? Шарка то оглядывалась на Хроуста, командовавшего армией из-за слепой пелены, то прижимала руку к животу, то судорожно искала глазами Латерфольта, выстраивающего хиннов в боевой порядок. «Какая же ты дура! Сделала самую большую ошибку в своей жизни, которую теперь уже не исправить!» – ругала она себя, наблюдая, как приближаются серые полчища.

Битва началась словно бы случайно, совсем не как в Унберке, где войска пришли в движение с боем барабанов и Сироткиной Песней. А может, Шарка, погруженная в свои мысли, пропустила миг, когда хинны понеслись в обманный маневр, вопя что-то на своем языке. Барабаны грянули следом, не сразу попав в единый ритм; Сироткина Песнь раздалась откуда-то из резервных сил, но смолкла, когда со стороны противника донесся гром. Залп множества ружей и пушек разлетелся над полем, как рык неистового божества. Взвилась сизая пыль, и все снова утонуло в грязно-серых клубах дыма.

Скрипучий голос Кирша перебивали команды Хроуста, разъяренного слепотой и тем, что имена Латерфольта и Рейнара в рядах солдат звучали куда чаще, чем его собственное. Выхватив знаменитую палицу, морщась от боли, наезжая на пробегавших мимо воинов, но не видя этого, Хроуст и сам – дряхлый слепой старик – превратился на ее глазах в божество войны. Рядом с ним померк бы и Мадрош, тот из старых богов, что в былые времена носил рогатый шлем и принимал жертвы и воздаяния от мужчин. В гетмане не осталось ничего, кроме ярости, бросившей в пламя ненависти и жажды мести все, что у него когда-либо было.

Шарка не умела читать битву так же ясно, как Кирш, Петлич, Ройтер и остальные военачальники. Как она ни пыталась рассмотреть в дыму и пыли хоть что-то, кроме кричащих теней, как ни пыталась оценить, насколько близко подходят рыцари Редриха, встречая залпы Сироток, для нее все смешалось в бурлящей мгле. Раз за разом она ловила на себе недоуменные взгляды Сироток, ждавших, когда она вступит в бой и переломит ход битвы, как это происходило все эти месяцы.

Поймала она и нетерпеливый, сердитый взгляд Рейнара перед тем, как он бросился на поле. Хроуст что-то выкрикнул ему вслед, но король даже не повернул головы, лишь вскинул высоко над головой желтое знамя с крылатым псом. Шарка следила, как он пытается увязаться вслед за хиннами, пока и его не поглотила мгла. Судя по воплям Кирша, в планы Хроуста это не входило:

– Мерзавец понесся за Латерфом! Ян, если он там сдохнет, то Митровицы…

– Митровиц и так не видать, ты сам сказал! – взревел Хроуст, и до Шарки вдруг дошло, почему бой превратился в сумятицу.