Мария Вой – Отцеубийцы (страница 24)
Но Шарка, почувствовав, как его захлестнуло, вдруг весело захихикала, избавившись от гримасы серьезности. Он давно не слышал ее смеха, давно не заставлял никого смеяться… С новым приливом нежности Латерфольт прижал ее к себе, уткнулся носом в локоны и прошептал в маленькое ушко:
– Я должен кое-что сказать тебе. Уже давным-давно должен.
«Не чтобы ты меня слушалась, даже не ради Сироток и не ради Хроуста, наверное…» Шарка хихикнула, плотно прижалась к нему, зачем-то уложила его руку себе на живот:
– Я тоже, Латерф.
Но, прежде чем сказать, он зарылся лицом в ее волосы, чистые, пахнущие душистыми травами, густые, как у него самого, но рыжие, как огонь…
– ОГОНЬ!
Резкий вопль заставил их обоих вздрогнуть, и Латерфольт, мигом очнувшись, обернулся. Город пришел в движение, но не так, как на встрече Сироток. Закрывая Шарку собой, Латерфольт выглянул из зарослей наружу и увидел обезумевших горожан и струйки черного дыма, поднимающиеся над крышами.
Унберк горел.
Хроуст не колеблясь послал всех Сироток тушить пожар. Горели дома и таверны неподалеку от главной площади со статуей Теобальда. «Неудивительно, – подумал Латерфольт, – в такую-то жару. Кто-то хорошенько подвыпил на празднике и выронил трубку».
С пламенем у площади разобрались быстро, но сизый дым не желал развеиваться. Улицы охватил хаос. Горожане метались, напрочь забыв о Сиротках и пире. Истошно вопили дети на руках у женщин. Только тогда до него дошло: горят не только таверны на площади. Горели конюшни, и вместе с пеплом и дымом ветер разносил над Унберком душераздирающее ржание лошадей. Горел склад с порохом, выбрасывая в небо яркие снопы искр и оглушительные взрывы. Горела пристройка рядом с воротами, рискуя поджечь и ворота тоже. Огонь без промедления перекидывался с крыши на крышу, раззадоренный жарой. Дым стелился по улицам низко. Раскаленного ветра было недостаточно, чтобы разогнать его и перестать душить людей, которые падали на землю, хватаясь за горло и рискуя быть затоптанными в панике, зато достаточно, чтобы разнести огонь в каждый уголок Унберка.
Сомнений не осталось: город подожгли. Слишком много было очагов для случайного пожара. Но кто эти люди, которые предали целый город пламени, даже не выведя из него мирных жителей, детей, женщин? Пусть даже ради головы Хроуста…
Латерфольт метался по улицам, сжимая руку Шарки. Искры, вопли, пепел, забивающий нос и горло, потемневшее небо, словно кто-то из богов набросил на яркий солнечный день покрывало ночи. Солнце, впрочем, висело еще высоко над горизонтом – насмешливый бледный диск в сизых облаках потускнел, но палил по-прежнему без жалости.
Как в тот день, под яблоней. Там был такой же жар. Те же искры, то же бешеное ржание, хрипы, давка…
– Латерф!
Хроуст оказался перед ним верхом на коне и встряхнул Латерфольта за шиворот. За спиной гетмана сидел Дэйн с посеревшим лицом: мальчишка уже успел надышаться дымом.
– Собери всех наших, кого сможешь, и выводи их из города! К черту Унберк, его не спасти. Они поймали нас в ловушку. Снова!
– Но…
Разве он не видит, как падают, задыхаясь, все эти люди? Вряд ли простые горожане знали, что уготовано Унберку. Вот эта семья с четырьмя детьми в телеге, которую из последних сил тянут отец и мать, эти молодые парни, что выкрикивали их имена еще пару часов назад…
Хроуст нетерпеливо цыкнул и подал руку Шарке:
– Залезай, он вытянет троих!
– Я могу потушить пожар, мой гетман! – воскликнула вдруг Шарка, отскакивая от всадника, и вытянула впереди себя руки, взывая к Дару Воздуха. Она смотрела прямо на горящее здание на другой стороне площади, пожираемое таким яростным пламенем, что никто даже не пытался его потушить. Таких зданий вокруг было много: ало-оранжевые языки огня танцевали то тут, то там, выбрасывая в небо клубы дыма, рваные и смертоносные, как демоны Свортека.
Латерфольт кинулся к Шарке, запоздало догадавшись, что она собирается сделать, но Дар оказался быстрее. Мощный вихрь слетел с ладоней девушки, сбив ее саму с ног. Латерфольт тоже покачнулся на ногах, борясь с головокружением.
Как в тот день…
Хроуст неразборчиво прокричал что-то, и его вопль, как всегда, привел Латерфольта в чувство. Вскинув голову, он наблюдал, как сбитый ветром Шарки огонь отступает, скрывается за частично обвалившейся крышей и черными от копоти окнами – а затем возвращается вновь, с еще большей яростью, и дом по соседству загорается, как сухой листок.
– Ты делаешь только хуже! – Хроуст спрыгнул на землю, припадая на хромую ногу, и схватил Шарку за плечо. Грубым рывком, едва не порвав на ней платье, он подтащил ее к седлу и подсадил к брату. Латерфольт поймал взгляд Шарки, влажный от слез.
– Беги! – прохрипел он невесте.
Хроуст ударил коня по крупу, и тот унесся с площади.
– Соберись! – Гетман подхватил Латерфольта под локоть и поставил на ноги. – Мы здесь не сдохнем! Ты слышишь меня? Сын!
Латерфольт брел сквозь дым и мечущиеся вокруг тени, пока сильная рука тащила его за грудки. Длинные белые волосы развевались за спиной человека, идущего впереди. Он сказал «сын»? Лютобор? Но Лютобор мертв…
Хроуст увлек его в одну из узких улочек, где пока ничего не горело, подтащил к бочке, которую еще не успели забрать, чтобы тушить пожар, и плеснул водой в лицо. Латерфольт жадно слизал капли с усов и растер глаза. Ум прояснился.
«Это не тот день!»
– Латерф! – рычал Хроуст, встряхивая его как тряпичную куклу. Он тоже успел окунуть в бочку голову, и влага испарялась с его лица, погружая в белое облако. – Очнись! Мы должны свалить отсюда как можно скорее!
Латерфольт лишь кивнул: в горле и носу все еще саднило. Они побежали по узким улицам незнакомого города наугад, пытаясь рассмотреть в дыму крепостные башни и выйти к воротам, или увязаться следом за горожанами, которые уж точно знали выходы из Унберка. Вскоре они заметили в толпе кого-то из Сироток, и Хроуст окликнул своих людей; те, завидев гетмана и егермейстера, мигом спешились, ведя лошадей к командирам.
– Идем, идем, – подгонял Хроуст, но Латерфольт застыл как вкопанный, чувствуя, как даже в этом пекле сердце сковывает льдом.
На противоположной улице горел целый двор. Коновязь и деревья утопали в пламени, которое пыталось добраться до ветхого дома с деревянной крышей. Где-то там, в этом аду, плакал ребенок – плач явственно доносился сквозь грохот, треск и вопли. Не успев ничего обдумать, Латерфольт бросился к двору. Рука Хроуста пролетела над его ухом, но поздно: егермейстер в несколько прыжков оказался у рассыпающихся ворот и без раздумий кинулся в огонь.
Перемешанный с пеплом дым обжег лицо. В вонь вплелся отвратительный запах его собственных подпаленных волос, а на зубах захрустел песок. Наконец удалось отыскать в дыму орущего мальчишку не старше Дэйна. Латерфольт протянул руку, и пламя лизнуло ее, но не успело схватиться за одежду: он сгреб мальчика за шиворот, впившись ногтями в его шею, вышвырнул на дорогу и следом выпрыгнул сам, чувствуя, как разум снова оставляет его.
Топот копыт и лицо, охваченное огнем… Нет, это рыжие волосы. Шарка? Нет, Кирш, предатель Кирш, перепачканный в копоти! Он затаскивает Латерфольта в седло, оборачивает его нос и рот какой-то вонючей мокрой тряпкой, а дальше – лишь бешеная тряска, и вопли, и пепел, и, если это еще не бред, хриплый, но мощный крик Хроуста:
– Стреляйте по ним! Это они сожгли Унберк!
Перепуганное лицо мальчишки возникло перед ним. Латерфольту понадобилось немало времени, чтобы его узнать. Виски все гудели, словно голову сжимали руки великана. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из уст вырвался лишь сухой, раздирающий горло кашель.
Дэйн проворно сунул Латерфольту в руки флягу, и тот стал хлебать воду так быстро, что снова затрясся от кашля. Перед его глазами все еще танцевали языки пламени. «Ненавижу огонь. Ненавижу!»
– Где Шарка? – спросил он, придя в себя.
«Спит», – показал Дэйн: несколько его самых простых слов и фраз Латерфольт успел выучить еще в Таворе. Егермейстер сел и осмотрелся. Перед ним была полуразрушенная церковь старых богов, не тронутая огнем. Они проезжали такую по пути в Унберк – значит, его притащили поближе к лагерю, где, на счастье, остались основные силы Хроуста. А те, кого они взяли с собой в «триумфальное» шествие… Голова вдруг разболелась так мучительно, что Латерфольт не сдержал стона.
На стон прибежал Петлич и присел рядом.
– Ты как? – спросил гетман стрелков, приземистый и надежный – полная противоположность Киршу. На его щеке красовался большой розовый шрам: так раны выглядели после того, как их касался Дар Исцеления. Значит, Шарка жива и уже лечит пострадавших.
– Терпимо. Иржи, ты знаешь, что произошло?
– Жители подожгли Унберк, – просто ответил тот. – Пока одни горожане приветствовали нас, другие раскладывали запалы и солому, а после убежали через тайный ход под западной стеной, пока остальные горели заживо. Унберк еще пылает. Мы сделали все, что могли.
Ровный, монотонный голос Петлича никак не вязался со страшными словами, которые произносил его рот.
– Вы поймали поджигателей?
– Хроуст отдал приказ стрелять по ним.
Латерфольт замотал головой, отгоняя от себя то ли его слова, то ли приступ тошноты. При движении запах паленых волос усилился. Знаменитая грива, которую он не стриг с юношества – длинные волосы считались украшением и гордостью каждого хинна, – не пережила пожара.