Мария Воронова – Жертва первой ошибки (страница 10)

– Самое смешное, что пока они не защитились, так ведут себя тише воды ниже травы. Заглядывают в глаза, приседают, так что поневоле думаешь: ну как же не помочь такому скромному самокритичному товарищу? Спрашиваешь себя, Михаил Семенович, сможешь ли ты спать спокойно, если бросишь это беззащитное существо, и, само собой, понимаешь, что нет. И ты просеиваешь все его бредни в поисках крупицы здравого смысла, выстраиваешь что-то, хоть отдаленно похожее на научную работу, и краснеешь на его защите, потому что никто кроме тебя не знает, что ты выжал максимум из этого сырья. И уговариваешь коллег, и они соглашаются кинуть белый шар только лишь потому, что через месяц сами приведут на ученый совет точно такого же малахольного соискателя… В общем, протеже твой с грехом пополам защищается, а через месяц смотришь, бац, а он уже корифей. Уже покрикивает на коллег, и о чем-то судит, и с тобой общается на равных и даже свысока.

– Что есть, то есть, – улыбнулась Ирина, – но Витя, мне кажется, не такой.

– Ох, Ирина Андреевна, это про каждого так думаешь… Ах, как не помочь такому чудесному мальчику, у него же мама не переживет, что родила сына-идиота. А тот честно отслужил, геройский герой, а что зво́нит и ложит, так наплевать на то.

– Попробуйте варенье, – Ирина чуть подвинула хрустальную вазочку на высокой тонкой ноге.

Михаил Семенович послушно взял. С ложечки сорвалась капля, но гость успел подставить блюдце, и скатерть не пострадала. Малиновое варенье вдруг вызвало у Ирины ассоциации с кровью, и она поморщилась, отгоняя эту неприятную мысль.

– Так и живем, – продолжал Башмачников, – каждый думает, что от одного лишнего бездаря в науке ничего не изменится, и сами не замечаем, как серость поглощает живую мысль. Ведь почему умирают научные школы, Ирина Андреевна? Именно потому, что они становятся престижными и туда идут уже не по зову сердца, а за деньгами и статусом, и в итоге масса дураков становится критической.

Ирина сочувственно вздохнула, а сама подумала, как хорошо, что Гортензия ушла на просветительную работу. Иначе они с гостем до вечера сливались бы в экстазе, что вот раньше-то было настоящее образование, оценки ставили строго, но честно и знания давали такие, что средний человек после школы мог жить насыщенной и интересной жизнью, но в то же время понимал, что институт ему не по плечу, и, довольный, шел трудиться на завод. А теперь всякую серость тянут за уши, чтобы показатели не портить, так что эта серость от учебы даже не устает и ошибочно считает, что ей подвластны любые горизонты науки. Может, оно и справедливо, но поднадоела уже эта филиппика.

– Знаете, бывают такие несносные дети, – Михаил Семенович положил себе еще варенья, – вся группа дружно идет в зоопарк, держатся за руки, поют песенки, мечтают увидеть обезьянок, и тут посреди этой благодати один ребенок вдруг валится на асфальт и выдает примерно следующее: «А никуда я не пойду, и хрен вы мне что сделаете!»

Ирина фыркнула. Ситуация была знакома ей не понаслышке.

– Когда все остальные дети хотят идти, а направляют их опытные воспитатели, то эта выходка обычно быстро купируется, но представьте, когда таких детей больше половины? Есть большой риск, что обезьянок они так и не увидят.

– Надеюсь, не все так плохо.

– Не все. Но Витя, увы…

– Зачем же вы поручили ему разрабатывать такую сложную тему?

– Чтобы он хоть чуть-чуть хлебнул настоящей науки и понял, чему собирается посвятить жизнь. Ирина Андреевна, а не хватит ли мне брюзжать? Не перейти ли к делу?

– Перейти.

– Уверен, что у вас есть какие-то соображения…

Ирина развела руками.

– Понимаете, я чувствую перспективу, – горячо продолжал Михаил Семенович, – но наука тем отличается от искусства, что опирается на факты, а не на фантазии.

Ирина пожала плечами. Она почти физически ощущала, как ее хотят вовлечь в борьбу, и решила прикидываться дурочкой до последнего.

– Но дело, в общем, не в нашей с Витей карьере, а в том, что количество этих выродков растет по экспоненте, а у нас на вооружении ничего нет, кроме традиционных методов сыска. Буквально война на пороге, а мы не готовы.

– Традиционные методы тоже работают, – заявила Ирина, – если применять их добросовестно и с умом.

Башмачников вскинулся так, что зашатался хлипкий дачный столик:

– Ирина Андреевна, дорогая вы моя, вы что же думаете, я не могу себе другую тему найти, попроще и побезопаснее? Уверяю вас, я полностью состоялся и как врач, и как ученый, и мне совершенно нет никакой необходимости карабкаться на баррикады, а про Витю я вообще не говорю. Дам ему разрабатывать олигофренов, так он только счастлив будет, ибо они ему практически братья по разуму.

Ирина усмехнулась.

– Мне это все нужно только потому, что я гражданин и хочу выполнить свой гражданский долг. Сейчас, в свете сегодняшней статистики, проблема кажется надуманной, даже фантастичной, и уж всяко не стоящей того, чтобы тратить силы и средства на ее тщательное изучение. Подумаешь, раз в десять лет появляется ублюдок, жаждущий убивать ради убийства, ведь его жертвы – это даже не капля в море в общей статистике преступлений. Он все равно что орфанное заболевание – да, тяжелое, да, интересное для изучения, но случаев так мало, что вложенные в изобретение лекарств средства не отобьются никогда. Только в случае маньяков ситуация в корне изменится еще при нашей с вами жизни.

– Вы не слишком пессимистичны?

Михаил Семенович, нахмурясь, покачал головой:

– Отнюдь. Беспросветное существование рождает чудовищ. Нищета, пьянство, безотцовщина, безразличие матери от крайней измотанности – все это, дорогая моя, факторы очень нехорошие и во времени нарастают как снежный ком. Невротик воспитывает тяжелого невротика, тяжелый невротик – психопата, психопат – маньяка-убийцу. Патологические династии… Мы не в силах влиять на социальное устройство, но можем хотя бы придумать, как вычислять серийных убийц. Это в наших силах, и поэтому я прошу вашей помощи, Ирина Андреевна.

– Тайна следствия – это серьезное дело, Михаил Семенович.

Фыркнув, гость лукаво погрозил ей пальцем:

– Ах, Ирина Андреевна, дорогая вы моя, или вы хотите мне сказать, что не знаете, как у нас все решается? Вот уж позвольте не поверить! Макаров мог бы нам помочь, ведь он когда-то сталкивался, не понаслышке знает, что это такое. У вас нет на него случайно выходов?

Ирина поднялась и пошла за сумочкой. После долгих поисков та обнаружилась в капюшоне Володиной коляски, а тут и сам Володя возмутился, что его долго не берут на ручки.

С сыном на руках Ирина с трудом перелистала записную книжечку и продиктовала Михаилу Семеновичу номер приемной прокурора.

– Пусть Витя запишется к нему на прием по личным вопросам.

– Там же очередь наверняка на год вперед…

– Сейчас лето, так что, может быть, и нет.

Михаил Семенович скрыл свое разочарование под залпом комплиментов ей и Володе и отбыл, попросив разрешения как-нибудь еще злоупотребить ее гостеприимством.

Вскоре вернулась Гортензия Андреевна, и, хоть выразила сожаление, что не познакомилась с таким интересным человеком, видно было, что это неправда.

– Вообще-то очень странно, что он сорвался из города в непогоду только ради того, чтобы преподнести экземпляр своей книги малознакомой женщине, – сказала она сухо.

– Ничего удивительного, он просто надеется через меня выйти на прокурора города. Видно, больше никто в его окружении помочь не в силах.

– А вы?

– А у меня нет на Макарова выхода.

– А у меня, как ни странно, есть, – вдруг заявила Гортензия Андреевна.

– Как это?

– В свое время я учила его дочку, и, хоть категорически не приемлю блат, а его жена считает меня старой дурой, ради хорошего дела я готова через это переступить.

Ирина поморщилась. Почему жизнь всегда ткнет носом в то, что хочется забыть? Судьба свела ее с Макаровым, когда она была еще совсем юной и неопытной судьей, а он тоже юным прокурором района, чуть ли не самым молодым за всю историю.

Она как раз ждала Егора, и благодаря сочетанию неопытности и беременности ей расписывали самые простые и не кровавые дела. Таким на первый взгляд казалось дело о дорожно-транспортном происшествии, но как только она начала его рассматривать, так картинка, нарисованная следствием, посыпалась. Там был замешан настолько высокопоставленный чиновник, что следователь даже не сильно старался, выгораживая его, видимо, думал, что у судьи от громкого имени парализует волю и мозг. Но Ирина тогда была поглощена семьей, мечтала быть домохозяйкой, о карьере не беспокоилась, зато считала, что раз уж приходится трудиться, то надо делать это добросовестно.

Вот она и начала вникать и перенесла заседание, а на следующий же день к ней прискакал Макаров, с трудом скрывающий ярость под обходительными манерами и снисходительной улыбкой.

Встретив Федора Константиновича впервые, Ирина была сильно впечатлена. Статный, высокий, длинноногий, косая сажень в плечах, мечта, а не мужчина. Лицо его прекрасно подходило к высказыванию «если мужчина чуть красивее черта, то он уже великолепен», и ясно, что из юридических дам влюблена в него была не только одна Ирина.

Он казался суровым, смелым и мужественным человеком, и порой она позволяла себе помечтать, какой хорошей женой и преданной соратницей могла бы стать для прекрасного прокурора. Просто сладкие грезы, рудименты детской влюбленности, ничего больше.