Мария Воробьи – Вербы Вавилона (страница 8)
День стремительно уходил в сумерки, а Вавилон так же стремительно отдалялся. Шемхет беспокойно оглядывалась: как она попадет в город, если ворота закроются?
Но мертвец все шел и шел вперед.
Тогда она не вытерпела:
– Куда ты ведешь меня?
Ответа не последовало. Тогда она просто встала на месте, и он, не оборачиваясь, тоже сразу остановился. Она сделала несколько шагов назад. Он остался стоять спиной к ней. Шемхет снова двинулась вперед, и мертвец пошел вперед вместе с ней.
Наконец они вышли к небольшой низине. Глина под ногами уже заканчивалась, начинался песок – сколько они будут идти по песку? – но мертвец остановился.
Он повернулся к ней лицом. Шемхет ждала слова, жеста, но он так и стоял. Ветер трепал его обрывки одежды, остатки волос. Лицо мертвеца ничего не выражало, глаза были полуприкрыты. «И хорошо!» – подумала рассеянно Шемхет. Из наружнего глаза всегда начинают разлагаться первыми.
Она огляделась. Низина пролегала между двух холмов. Редкие кустарники, никаких следов человека или животных. Шемхет прошлась туда и обратно, а мертвец не двигался. Она поднялась на холм, оттуда открывался ровный вид на дорогу и Вавилон. Она постояла так некоторое время, размышляя. Потом спустилась к мертвецу и сказала:
– Тебя здесь зарыли. В этом овраге. Ты, должно быть, шел наниматься на работу. По дороге. И там ты встретил разбойника… или нет, ты, наоборот, шел с работ, и у тебя было серебро. А разбойники знали, когда тут ходят рабочие с листками серебра. Ты шел один, у тебя был чуждый вид. Может быть, они заговорили с тобой и, узнав о деньгах, убили. А может, ты в кабаке познакомился с дурным человеком, и он пошел с тобой, притворившись другом, и убил тебя, ведь дорога здесь делает крюк. Тебя никто не похоронил бы тут, если бы не необходимость сокрыть преступление…
Мертвец все также молчал. Шемхет с усилием продолжила:
– Тебя убили внезапно и не похоронили, а просто бросили сюда и закидали землей. Никто не прочитал над тобой прощальной молитвы. Никто не накормил тебя, мертвого. Не обернул в чистую ткань. Не оплакал. Твои родные, должно быть, ждут и зовут тебя. Я не могу найти их – Вавилон велик. Ты мал, ты простой человек. Я попытаюсь, но, скорее всего, я не смогу найти их. Это будет чудо, если я их найду. Как и твоего убийцу. Я не смогу его найти, я не смогу привести его к справедливому правосудию Вавилона. Око за око, зуб за зуб. Но если бы ты хотел, чтобы тебя нашли твои родные, ты пришел бы к своей жене или матери. Если бы ты хотел, чтобы твоего убийцу покарали, ты пришел бы к воину, стражнику или судье. Но ты пришел ко мне, жрице пресветлой госпожи. Это значит, что тебя не волнует больше жизнь здесь, а волнует жизнь там. Так? С этим я могу тебе помочь.
Она остановилась. Она понимала, что нужно сделать. Делать этого не хотелось, но Шемхет, привычная к постоянному напряжению воли, взяла мертвеца за руку. За мягкую, безжизненную, полуразложившуюся руку. Потом вытащила из ножен кинжал Эрешкигаль. Этим кинжалом – и только им – можно было «отворять кровь мертвым»: резать мертвую плоть. Это был священный нож, и каждая жрица носила такой на поясе. Каждое утро прокаливала на очищающем огне, потом точила и шла вскрывать и перекраивать тела. Удар такого ножа убивал человека, даже если порез оказывался совсем небольшим. Нож не следовало обнажать попусту или в присутствии непосвященных, но человек, стоявший перед Шемхет, был уже мертв.
Она взмахнула кинжалом один лишь раз, и мизинец мертвеца упал на песчаную землю. Шемхет с облегчением выпустила его уже четырехпалую ладонь, подняла палец, обернула тканью, уложила в корзинку.
– Я отнесу его и похороню на кладбище вместе со следующим мертвецом, которого буду омывать в Доме Праха. Тогда часть заботы о нем достанется и тебе. Это немного, но это больше, чем у тебя было утром. А теперь ложись. Тебе пора спать.
На этих словах мертвец упал, словно лишился опоры, словно из его тела вытащили хребет. Не вскинул руки, чтобы защитить голову, а просто упал. Как кукла.
Шемхет села рядом, достала из корзинки чесночное масло – как хорошо, что она зашла в лавку, как хорошо, что ей дали на пробу это масло! – и капнула им на губы мертвеца. Потом сняла накидку. Накидка стоила недешево, но все же была нужнее ему, мертвому, чем ей, живой.
Шемхет накрыла его накидкой с головой и сказала нежно:
– Спи. Ты много страдал. Ты умер раньше своего срока и после смерти страдать не перестал. Но теперь все закончилось. Ты свободен. Пресветлая госпожа милостива. Она встретит тебя с руками, раскрытыми для объятий. Самое страшное уже произошло: ты умер. Дальше не будет никакой боли, только покой. Засыпай скорее.
И Шемхет запела ему колыбельную:
Мертвец, плотно закрытый накидкой, стал медленно погружаться под землю, словно под воду, и скоро от него ничего не осталось. Шемхет сидела на земле одна, и ветер трепал тонкую степную траву.
Вздохнув, она встала и пошла к городу, надеясь успеть до закрытия врат. Ей было холодно, и она плотнее обхватила себя руками.
Апокриф
О встрече в пустыне
Однажды царевич Амель-Мардук, путешествовавший со своей свитой, встретил в пустыне львицу. Лев – зверь царский, только цари и их наследники могут убивать львов. Зная это, Амель-Мардук вскинул лук и направил колесницу вслед за зверем.
Быстро бежала львица, как никогда не бегают львы. Быстро летела по золотому песку колесница царевича, словно по мощеной дороге.
Медленно шла свита, воины и сановники, – проваливаясь на каждом шагу в песок по самые бедра. Они кричали царевичу вслед, что это злое колдовство, но он не слышал их и продолжал свою погоню.
Когда они скрылись из вида, а Амель-Мардук выпустил последнюю стрелу из своего колчана – все стрелы при полном безветрии летели почему-то мимо, – львица вдруг обернулась, и прыгнула, и впилась зубами в шею лошади, что тянула колесницу царевича, и разорвала ей горло.
Амель-Мардук упал с колесницы, но быстро встал и, отбросив лук, вытащил меч. Львица с мордой, выкупанной в лошадиной крови, по-кошачьи умывалась.
Амель-Мардук стал медленно к ней подходить.
Львица же, умывшись, стала чистая. Забыла она одно только маленькое пятнышко на сгибе правой передней лапы. Она пошла прочь от царевича, постоянно оглядываясь, словно приглашая за собой.
Амель-Мардук последовал за нею, но меч свой в ножны не спрятал.
Вдруг львица пропала за песчаным холмом. Амель-Мардук поспешил за нею, а когда взобрался наверх, увидел, что перед ним простирается оазис, пестреющий зеленым, желтым, голубым.
Царевич спустился вниз и попал в райское место. С ветки на ветку перелетали разноцветные птички. Высоко в небо были устремлены финиковые пальмы, а чуть ниже них располагались кроны персиковых деревьев. На глади озера росли кувшинки и лотосы. Царевичу хотелось искупаться, но он помнил о том, что где-то здесь бродит львица и может напасть на него из-за сплетенных ветвей. А у него нет больше лука и воинов, только один меч, и даже если она не застигнет его врасплох, бой с ней будет тяжелым.
Но вместо львицы он встретил женщину с желтыми глазами. Она сидела на пороге шатра, убранная так прекрасно, трогала своими полными руками золотую лиру, а перед ней стоял кувшин с финиковым вином и блюда, полные фруктов.
Царевич сел подле нее, и она налила ему в бокал вина, а после начала играть на лире. Звуки музыки были так чудесны, что начали усыплять Амель-Мардука, но что-то не давало ему покоя: то ли желтые глаза женщины, то ли красное пятно лошадиной крови на правом ее локте…
– Ну, полно, – сказала она и одернула рукав пониже. – Какая тебе разница, женщина или львица?
Глаза его налились, словно бычьи, и он взял ее прямо там, на ковре перед шатром, а когда, утомленный любовной игрой, лег рядом с ней и закрыл глаза, то все звуки – пение птиц, шорох тканей, журчание воды – вдруг пропали.
Он открыл глаза и увидел, что нет ничего – ни шатра, ни девы, ни оазиса. Только бесконечная пустыня. А семя его излилось в песок.
Он нашел своих спутников, вернулся домой, оставшись с горьким чувством обмана в душе, и постарался поскорее забыть это все. И так крепко забыл, что очень удивился, когда девять месяцев спустя ему принесли корзину, найденную у входа во дворец.
В корзине лежала хорошенькая новорожденная девочка.
А повыше правого локтя у нее было красное родимое пятно.
Глава 4
Три сестры
Одним утром – тем утром, что отрезало от живой Шемхет часть ее души – в Дом Праха постучал отряд стражников.
Привратник, глядя на них, помедлил, прежде чем открывать. Но капитан стражи сказал:
– У меня приказ царя.
И тогда привратник открыл им ворота, ведь ничто не может быть выше воли царя, а сам побежал предупредить жриц.
Убартум, Шемхет, Айарту приготовились гадать и взяли уже умерщвленного черного ягненка, чтобы разрезать его печень и узнать ответы на свои вопросы. Шемхет занесла нож, но он, словно рыбка, выскользнул из ее пальцев, чиркнул по ним и упал на пол. Это была лишь царапина, однако нож, обагренный кровью жрицы, больше не годился для гаданий, и сама Шемхет не могла больше их проводить.
Привратник ворвался в предзал храма с громким криком, и женщины, переглянувшись, прервали не начатый толком ритуал. Ягненок остался покинутым на алтаре.