Мария Вейра – Опасный путь: дневники Анжелы (страница 2)

Он зажёг сигарету, я смотрела в потолок и впервые подумала: может, я не просто путешествую. Может, я возвращаю себе части, которые отдала другим.

Он дал мне глоток мескаля.

– Это мексиканский бог. Он делает боль красивой.

– Ты делаешь то же самое.

Мы не разговаривали больше. Он заснул. А я лежала, вглядываясь в трещину на стене, и думала:

Женщина может забыть имя. Но она не забудет, как её трахали.

Как будто последний раз.

На следующее утро он исчез.

Просто не было рядом – ни в постели, ни в квартире. Только тёплая сковорода на плите, жареные томатильо, капли масла на столешнице, как крошечные ожоги.

На записке – коротко:

«Это еще не всё. Приди в полночь. Будем готовить друг друга».

Я ушла. Бродила весь день, будто в лихорадке. Улицы Мехико казались ярче, чем вчера. Пот стекал под грудью. На плече остался след от его зубов – маленькая, болезненная метка, как будто он сказал: «Я был здесь. И ещё буду».

Я пришла ровно в полночь. Без белья. Без помады. С распущенными волосами и животом, сжавшимся от предвкушения.

Он открыл мне в фартуке. И только.

Под ним – ничего.

– Ты голодная?

– Да.

– Тогда сначала – я.

Он поднял меня на стол. Одним движением – сильным, точным, как будто знал, где у меня центр тяжести, где начинается желание. Посуда сдвинулась в сторону: бокалы звякнули, вилка упала на пол. Он не обратил внимания. И я тоже.

Я уже была не женщиной, а подачей дня – блюдом, поданным горячим. Села на край, раздвинув ноги, и не думала ни о приличии, ни о последствиях. Только о нём – стоящем на коленях, между моих бёдер, с выражением на лице, как будто он сейчас будет говорить молитву, но ртом к моей коже.

Его язык был терпелив. Он не спешил. Он не атаковал. Он изучал – как сомелье, что сначала вдыхает аромат, только потом пробует. Он прошёлся по внутренней стороне бедра – медленно, едва касаясь, оставляя после себя мурашки, как отпечатки от пуха. Поднялся выше – по паху, по низу живота, задержался в ложбинке пупка, как будто хотел запомнить моё дыхание.

Я вздрагивала. Не от страха. От того, что он действовал слишком правильно. Слишком точно. И я ощущала: он знает, что делает.

Когда он добрался до самой сердцевины – там, где пульс бил сильнее, чем в висках, – он начал есть меня. По-настоящему. Не как гурман. Как мужчина, который знает, что делает женщину счастливой не обещаниями, а ритмом языка и настойчивостью губ. Он ел меня, как будто это был ритуал. Как будто я была святыней, а он – тем, кто умеет молиться на коленях.

Сначала – осторожно. С уважением. Как будто выстраивал диалог. Потом – глубже, крепче. Щелчки языка, мокрый звук, мои стоны, сдавленные и бессвязные. Его пальцы вошли с точностью хирурга – зная, когда замереть, когда ускориться. Они не просто ласкали – они дрессировали. Они ставили меня в стойку, в тонус, в нужный ритм. Они приказывали. А язык подчинялся, добавляя ощущений – ещё шире, ещё глубже.

Я терялась.

Между толчками языка и скольжением пальцев я перестала быть человеком. Я стала вибрацией. Воплощённым стоном. Я не думала. Не говорила. Только дышала – коротко, прерывисто, как будто после бега.

Он не торопился. Он знал, что самое главное – не спешка, а то, что останется в памяти. Не просто оргазм, а то, как к нему вели. Его движения были музыкальны. Настойчивы. Обострённы, как ноты в ночи.

Я стонала, пока он ел. Как будто я – пир, а он – знал, что за мной не будет десерта. Только сейчас. Только этот вкус. Эта женщина. Эта ночь.

И я была согласна.

Целиком.

– У тебя вкус дыни, соли и греха.

Он поднял меня, понёс в душ, включил воду холодной – и вошёл в меня прямо там, под потоком, прижав спиной к плитке.

Я замёрзла – и разгорелась сильнее. Он двигался быстро, порывисто. Меня трясло от его стонов, он шептал мне в ухо на испанском, а я не понимала ни слова, но тело всё знало.

Потом он вынул член, усадил на край раковины, раздвинул мои ноги и, не отводя взгляда, вошёл снова. Медленно. Глубоко. До слёз. До предела.

Я царапала его плечи, как будто могла удержать. Он целовал мои глаза, грудь, живот – как будто хотел записать их вкус в память навсегда.

Мы вернулись в спальню, промокшие, голые, измотанные. Он лёг, прижал меня к себе, а потом… взял мои руки и положил себе на шею.

– Ты хочешь управлять? Держи. Прямо здесь. Пока я двигаюсь. Пока не кончу. Ты будешь решать, когда.

Он начал входить в меня снова. Я держала его горло.

Он задыхался. Я – сходила с ума.

Он дрожал. Я – стонала его именем, не зная, как его зовут.

Потом мы лежали. В тишине. Только вентилятор, наши тяжёлые вдохи и горький привкус мескаля на губах.

– Ещё будешь? – спросил он.

– Угу.

– Тогда спи. Мне нужно отдохнуть. Я должен подать тебя снова – завтра.

Его звали Алехандро.

Голос – низкий, с хрипотцой, будто пил дым, а не текилу. Он говорил медленно, даже когда трахал быстро. Его руки были большими, горячими, с мозолями – настоящими, как и всё, что он делал.

Утро мы проспали. Тело отзывалось ломотой, бёдра болели, как после танца. Я лежала, закутавшись в его простыню, наблюдала, как он нарезает манго – медленно, уверенно, без спешки. Он ел руками, сочащийся сок стекал по запястьям, он облизывал пальцы и смотрел на меня так, будто хотел съесть не только фрукт.

– Ты не похожа на туристку, – сказал он, садясь рядом.

– А ты – на повара.

– Я работаю с огнём. И с мясом. Что ещё нужно знать?

Мы ели с одной тарелки. Потом он провёл языком по моей шее – не для возбуждения, а как будто проверял вкус.

– Я хочу приготовить тебя ещё раз. Но по-другому. Без спешки.

– Это как?

– Как десерт. Медленно. Чтобы ты таяла.

– А если я уже?

Он повёл меня на крышу. Там был его маленький мир: старый стол, посудина с водой, сухие травы, парочка винных бутылок. И вид на Мехико – без прикрас, с проводами, лаем собак и вечно орущими детьми.

Я сидела на коленях, он мыл мне волосы из кувшина. Вода текла по спине, по груди, между ног.

Пальцы его были нежными, как у любовника, и точными, как у хирурга.

– Когда ты уедешь?

– Скоро.

– А ты запомнишь меня?

Я молчала. Он усмехнулся.

– Не запоминай имя. Запомни язык. Вот так, – он провёл пальцем от моего лба до пупка, медленно, как будто писал рецепт. – Это я. Я в тебе. Пока ты не сотрёшь.

– А ты?

– Я запомню тебя как мой лучший рецепт.