Мария Устинова – Твоя (не) родная семья (страница 27)

Мне нечего ответить. Сенька не мой родной сын. Мне придется уехать, но я надеюсь, что победа будет за мной. Рано или поздно Игорю надоест изображать из себя отца, а свекровь не молодеет с каждым годом. С ребенком и без работы ему будет тяжело.

Он еще об этом не знает и с таким вызовом смотрит на меня.

Договориться с ним нельзя ни по одному вопросу.

Он просто считает, что все должны делать, как хочет он, даже если это им не выгодно. Не понимая, что в жизни все устроено по-другому.

— Прошу тебя об одном, — говорю я. — Пожалей ребенка. Не говори ему обо мне ничего плохого. У тебя ведь самого есть мама. Поставь себя на место Сеньки.

— Ты ему не мать!

Непробиваемый.

Почему-то он думает, что это хорошее качество. Но это уже начинает граничить с патологией.

— И что? Он думает иначе, я прошу его пожалеть! Это твой сын, тебе все равно, что он чувствует? Ну тогда это не ты его отец!

Игорь возмущенно таращит глаза.

Я хотела встретиться с ребенком, а не с Игорем, разговор меня тяготит.

— Можешь говорить что угодно! — вскидываю я руки, чтобы защититься от его бессмысленного словесного салата, который он постоянно несет. — Мне все равно! Но я тебе отомщу, если ты будешь вредить ребенку, и мне без разницы какими идеалами начнешь прикрываться!

— Я всегда знал, что с тобой что-то не так!

Это со мной что-то не так?

— Я пришла с ним попрощаться.

— А я тебя звал?! — возмущается он, поворачиваюсь, чтобы уйти, мне плевать на него, но следующие слова меня останавливают. — Катись давай в свою Москву! Я им все про тебя рассказал!

— В смысле? ­— оборачиваюсь я.

— А ты не знала? Они обзвонили твоих знакомых и попросили рекомендации.

Игорь, не понимая, о чем идет речь, раздувается от важности. Да уж, представляю, какие рекомендации он мог дать. Это ведь подруга свекрови с моей бывшей работы рассказала ему… Может даже вместе обсуждали, какие похуже рекомендации мне дать, чтобы меня не взяли, и я бы приползла обратно, как побитая собака.

Они думают, что это рекомендации. Но я-то знаю, кто на самом деле звонил. Остаюсь спокойной, потому что знаю, на мой прием на работу это не повлияет никак. Но может причинить массу других неприятностей. Хорошо хоть фотографий личного характера у Игоря на руках нет. А то бы точно предоставил, были бы проблемы, как у предыдущей помощницы.

— Ты дурак, — спокойно говорю я. — Они собирали информацию, а не просили рекомендации. Что ты сказал?

— Правду, что ты из себя представляешь! — бросает он. — Судишься со мной за ребенка, интригуешь, верить тебе нельзя!

Пропускаю мимо ушей. Этот бред их вряд ли заинтересует, а из скелетов в моем шкафу разве что невовремя продленный абонемент в библиотеке, да еще брак с этим дураком.

Ни на что не способен, кроме как на мелкие подлости.

— Я хочу поговорить с сыном, — бросаю я и иду в детскую.

Игорь остается на кухне. Улавливаю каким-то шестым чувством, что, несмотря на бахвальство, Игорь побаивается меня. Морально я сильнее, и он это чувствует.

— Сынок… — прикрываю за собой дверь.

Сенька сидит на кровати, ногой ловя солнечные зайчики. Он только что слышал, как за стенкой мы выясняли отношения. Сын с понурым видом смотрит в пол.

Я не знаю, что сказать.

Подхожу к кровати, опускаюсь на колени и виновато улыбаюсь.

Сенька поднимает глаза.

Ком застревает в горле.

В глазах какое-то недетское выражение. Озабоченность. Смирение. Утрата. Сейчас я скажу, что уезжаю и уйду. А он останется. Так и будет ловить ногой солнечные зайчики, только в душе останется чувство, что произошло что-то непоправимое и страшное. Там поселится то, чего не должно быть в сердце шестилетнего мальчишки — липкий страх утраты.

Как ни крути — рвать придется по живому. У нашей проблемы нет решения. Идти придется через боль.

И как я не пыталась этого избежать — не сумела.

Но было в них что-то еще. Чего они ему наговорили?! Или так наше расставание на него повлияло?

— Они сказали, что ты не моя мама, — шепчет Сенька.

Глава 18

Ощущаю себя так, словно меня неожиданно ударили. Этот гад со своей мамочкой пошли ва-банк. Вывалили ребенку всю правду, чтобы он ко мне не просился. А я чего ожидала? Что со мной сыграют честно и благородно?

Я сглатываю слезы, качаю головой.

— Они же врут, да, мам?

Нижняя губа дрожит, как у маленького. Слезы вот-вот прольются из глаз. Как можно было такое сказать? Как?

— Я всегда буду твоей мамой, — шепчу я.

— Не врут… — продолжает он. — Ты обещала, что не уедешь, и уезжаешь, да? Ты бы забрала меня с собой, если бы была моей мамой. И железную дорогу они спрятали…

— Послушай, сынок, — я беру себя в руки и решаю ни в коем случае не плакать при ребенке. — Я была твоей мамой и навсегда ей останусь. Я не могу тебя забрать сейчас, это правда. Но обещаю тебе, я за тобой вернусь и мы уедем отсюда вместе, чего бы мне этого не стоило. Никому не рассказывай об этом, просто всегда помни. Я твоя мама, что бы тебе не говорили. Ты кому веришь — им или мне?

— Тебе…

Сенька начинает рыдать взахлеб, и я крепко его обнимаю.

Почему жизнь так несправедлива, я не знаю. Но иногда плохие и несправедливые вещи случаются с теми, кто этого не заслуживает. То, что случилось с биологической мамой Сени. Им самим — ребенок не должен переживать такое. То, что случилось со мной. Столько несчастий из-за равнодушия одной семьи и их уверенности в собственной правоте.

— Ты обещаешь, мама?

— Ты мой сын, — я целую мокрую щеку и прижимаю к себе теплое тельце. Как не хочется отпускать! — Я тебя люблю.

— И я тебя тоже, мам… — шепчет он тихо, словно по секрету.

Я обещаю, когда-нибудь мы сможем сказать это громко-громко, чтобы все слышали. И пусть сейчас я не знаю, как это случится. Но верю — так и будет.

Я снова целую его. Мне не хочется отпускать малыша — и ему меня тоже. Жаль, что я не могу уйти, просто забрав его с собой и растолкав все препятствия.

— Я обещаю, — шепчу я. — Клянусь, что вернусь за тобой. А пока обещай не расстраиваться, не плакать и не верить злым языкам, что я тебя бросила, понятно? Потому что этого просто не может произойти.

— Ладно, мам, — он отпускает меня.

Я рассматриваю его глаза с нескольких сантиметров, и не могу наглядеться. Во взгляде Сеньки появляется уверенность, даже какая-то решимость. Он все понял, и в сердце сохранит веру в меня, а значит, она спасет его от боли, которая бы ждала его неминуемо. А так вместо того, чтобы тосковать и плакать перед сном, он будет думать обо мне и наших обещаниях.

В ладошку вкладываю черную машинку из ТЦ.

— Это тебе, — шепчу я, и предупреждаю. — Только никому не говори, что я тебе подарила.

Иначе машинку постигнет та же участь, что и железную дорогу. Скоро разорвут и выбросят мои фото. Выбросят или отдадут маме мои вещи. Спрячут игрушки. Уничтожат все, что напоминает Сеньке обо мне. Словно это сотрет меня из его памяти. Ведь нет. Он всю жизнь будет об этом помнить, даже в глубокой старости.

Маму люди помнят всю жизнь.

И если в сердце на том месте, где должен был остаться ее лик, останется рана, это не значит, что ребенок ее забудет. Просто на всю жизнь вместо мамы запомнит боль по ней.

Сенька прячет машинку под подушку.

— Давай пообещаем друг другу, что больше не будем плакать? — предлагаю я.

— Обещаю, мам…

Мы обнимаемся и долго держим друг друга в объятиях.