Мария Цура – Проклятая амфора (страница 22)
Ксантия внимательно осмотрела оба сосуда, быстро переводя взгляд с одного на другой.
– На килике черный цвет отдает зеленоватым, – сказала она вслух. – А на скифосе – синеватым.
– Особенность глянцевого лака, – кивнул старик. – К тому же на новой посуде он сильно блестит, и никуда от этого не денешься. Так что, если твоя сестра задумала кого-то одурачить, едва ли ее ждет успех. Вот если бы ты пришла два года назад…
Ксантия тут же напряглась, но внешне не выказала никакого изменения в настроении и спокойно спросила:
– Неужели два года назад ты умел подделывать сосуды, а теперь разучился?
Хозяин рассмеялся коротко и тонко, прижав к губам сухонький кулачок, а потом резко оборвал смех и посерьезнел:
– Был у меня в подмастерьях один юноша – талантливый, но плутоватый. Ему такие трюки удавались: лишь богам известно, какие материалы он брал и как именно использовал, а только даже я бы не отличил его кувшин от кувшина самого Никосфена62.
– И куда же подевался столь искусный мастер?
– Сверзился с крыши, налакавшись вина, и разбился насмерть, – вздохнул старик. – Вообще тот год выдался ужасным, словно календарь попал в руки Ехидны63, и та поклялась вывернуть Аполлонополь наизнанку. Бедняга эконом чуть не лишился внука и оглох, вся семья стратега вымерла, я потерял лучшего работника и едва не разорился. И, по-моему, опять грядет что-то темное. Я, вот, никогда не был особенно религиозным, а еще немного, и поверю в проклятие. Странно, что твоя сестра не перебила от страха всю чернофигурную посуду в доме – некоторые уже это сделали и теперь покупают новую. Вон, видишь стопку тарелок? Все, как одна, расписаны цветами да птицами – никаких богов или героев.
– А твой подмастерье накануне смерти не получал какого-нибудь заказа?
– Этот плут никогда без дела не сидел, – ответил старик машинально, но потом задумался и добавил. – Погоди-ка, он сказал мне… Пообещал поделиться деньгами, если я разрешу ему поработать здесь несколько ночей и не стану задавать вопросов.
– А сумма оказалась настолько соблазнительной, что ты согласился, – закончила за него Ксантия.
– Да, он что-то вылепил, обжег и покрасил, судя по следам в мастерской, но деньги мне занести не успел – сломал шею.
– Это был чернофигурный сосуд?
– Да.
Старик зажал рот обеими руками в бесплодной попытке удержать уже высказанные слова. Он внезапно осознал, что болтает с незнакомой девушкой и выкладывает ей, как подделывал керамику, выполненную известными гончарами прошлого. Никогда прежде с ним такого не случалось, наверно, его одурманили светлые, почти прозрачные глаза Ксантии, устремленные прямо в глубины души.
– Умоляю, не губи! – зашептал он, складывая ладони в просительном жесте. – Да, я нарушаю царские законы, но ведь без этого не проживешь! Посмотри, сколько похожих лавок в квартале – и каждый промышляет чем-нибудь: Лам подмешивает в глину песок, Кинир крадет краску у соседа, а…
– Меня это не волнует, – отрезала Ксантия. – Я не намерена причинять тебе беспокойство.
– Спасибо, – выдохнул старик и с чувством пожал ей руку.
Глава 31. Переполох в городе
Аполлонополь проглотил весть о проклятой амфоре, как великан отравленное насекомое. Сначала никто ничего не заметил. Когда умерли жена и сын Ипполита, а потом и он сам – времени на раздумья не было: из-за потери стратега и эконома началась путаница со сбором налогов, документами и расписками, каждый беспокоился о собственной судьбе и благосостоянии.
Через полтора года упал с крыши Гелеон и, чтобы там его рабы ни болтали о какой-то древней вазе, напугавшей его до одури, смерть выглядела вполне естественной. Тучный, краснолицый, вечно отдувающийся после каждого шага держатель общественных бань имел привычку прихватывать с собой в постель кувшинчик-другой вина и попивать его, глядя на звезды. Картина ясна, как день: толстяк хватил лишнего, кровь бросилась в голову, и он рухнул вниз, прямиком на мощеную дорожку. Конечно, кое-кто мог бы разглядеть сходство со смертью молодого подмастерья из гончарного квартала, если бы на людей его сословия обращали внимание. Но сколько таких бедных работяг в Аполлонополе? Сотни! Одним больше – одним меньше…
А гибель Гелеона пришлась очень кстати, поскольку его сын Загрей знает толк в развлечениях и умеет подольститься к любому клиенту. Он, в отличие от отца, не угрожает разоблачениями застигнутым врасплох любовникам, сболтнувшим неосторожное слово чиновникам и впавшим в грех старушкам. Город доволен.
Потом тихо скончалась чудаковатая и неприятная Эдия – кому вообще есть дело до вдовы бессовестного судьи (чтоб им обоим провалиться в Тартар)? Старуха обладала противным свойством подмечать чужие недостатки и едко их высмеивать. Скольких женщин она довела до слез замечаниями об их нарядах и прическах! Скольких мужчин повергла в дрожь ее оценка их умственных способностей! Даже внук Эдии, казалось, рыдал на похоронах не от горя, а от облегчения.
Смерть ворчливого Финея, болтавшего исключительно о собственном здоровье, тоже прошла бы незамеченной, если бы не рабыня Эдии и длинный язык Дианты. Слухи о гуляющей по городу проклятой амфоре поначалу служили предметом развлечения: их обсуждали, чтобы скоротать время в очереди или заполнить паузу в разговоре. Люди, желающие прослыть мудрыми и здравомыслящими, попросту смеялись над этим, а остальные с ними соглашались.
Тут отбыл к Аиду торговец лесом, а следом сгорел его сын. Тоже не велика беда: пожилой богач очень собой гордился и презирал окружающих. О его мстительном нраве знал каждый горожанин, а, главное, он никому не позволял произносить свое имя, ибо оно ему не нравилось. Наверное, только старожилы помнили, что торговца лесом когда-то нарекли Юбой, потому что его мать была нумидийкой. Но все без исключения обращались к нему только «любезный» и «почтенный» – и горе тому, кто нарушал это правило. Что же до его сына, то он играл в кости в самой отвратительной капелее города – печальная судьба рано или поздно настигла бы его там.
Все с этим согласились. Однако самые слабые умы встревожились: несколько старух и истеричных вдов заверяли, что амфора посещала их спальни, и они выжили только благодаря священным амулетам (или заклинаниям, или молитвам – выбор широк). Над ними снова посмеялись, но уже не так уверенно. Кое-кто тихонечко сбегал в храм Гора и приобрел обереги, некоторые каждую ночь воскуряли благовония у статуй богов и пели гимны до изнеможения. Наконец, с громким скандалом, свой дом покинула Мелия – жена судьи, а ее никто бы не посмел назвать доверчивой глупышкой. Это событие подействовало на аполлонопольцев, как горсть камней, брошенная в стаю ворон: люди, уже не стесняясь, принялись паковать вещи, искать новые квартиры и заказывать места на лодках, отплывающих в Иераконполь и Коптос. Те же, кому средства не позволяли спастись бегством, осаждали полицейскую канцелярию, требуя немедленно положить конец безобразию.
Постоянные ораторы Уголка дураков, которых раньше не воспринимали всерьез, теперь пожинали лавры, держа безумные речи перед многочисленной, преданно внимающей публикой.
– Боги, – вещал один из них, вскидывая руки, как трагический актер. – Прокляли не нас! Их гнев пал на воров, взяточников, развратников и обманщиков, а мы страдаем по их вине! И будем страдать до тех пор, пока не изловим и не покараем всех преступников!
– Да! – заревела толпа, потрясая кулаками.
– Смерть шлюхам!
– Смерть богохульникам!
– Смерть казнокрадам!
Народная масса разбилась на группки – часть отправилась к борделю, часть – к трапезе, часть – к храму. Городская стража отчаянно пыталась унять их, орудуя копьями, как дубинками, и размахивая хлыстами.
Ксантия, на глазах которой разворачивалось все это действо, поспешила к публичному дому. Чиновников защитят, ворота храма способны выдержать даже осаду организованной армии, а вот за проституток никто не заступится. Она отвязала чужого коня, вскочила в седло и в считанные минуты добралась до трущоб, опередив озлобленную толпу.
В печально известном приюте разврата царила обычная атмосфера одновременной скорби и веселья: посетители горланили песни и требовали вина, женщины всхлипывали и что-то лепетали, коридор заполняли ожидающие, а привратница с ними бранилась.
– Где хозяин? – спросила Ксантия, и все уставились на нее в недоумении, потому что она не скрывала своего лица под гиматием, как другие.
– Нет его, – пробормотала сбитая с толку добрая Хари.
– Тогда слушай ты. И все вы! – девушка повысила голос. – Сюда идут вооруженные камнями и палками горожане. Кое-кто подхватил факелы и отобрал оружие у стражи. Они убьют вас и подожгут бордель.
Сластолюбцы, сгрудившиеся в тесном пространстве, заметались, словно куры с отрубленными головами. Ксантия схватила двоих и хорошенько отхлестала по щекам, а потом вынула для острастки меч и продолжила командовать:
– Возьмите себя в руки, идиоты. Живо спускайтесь в Кротовые норы! Хари, ты знаешь дорогу?
– Д-да, – прозаикалась толстуха.
– Веди всех туда. Сначала идут женщины и юноши, которые тут работают. И только потом мужчины, явившиеся поразвлечься. Если кто-то нарушит очередность и дернется – убью на месте. Вы безоружны, а я нет.
Хари кивнула и побежала по коридору, барабаня в двери. Некоторые не вняли предупреждению Ксантии и двинулись следом. Она размахнулась и без сожалений нанесла несколько отборных ударов.