Мария Тович – Сова плавает баттерфляем (страница 18)

Но я ведь не хотела, чтобы так случилось. Лера была такой красивой. Такой маленькой.

После того дня прошло почти двадцать лет. Но туча так и висит над моей головой. С годами она не рассеялась, а притянула ещё большую непогоду. И теперь я должна сделать то, что задумала. Мне удалось собрать остатки своей воли, чтобы решиться на это. Только бы всё получилось.

Глава шестнадцатая

Проблемы с памятью у меня появились около трёх лет назад. Слышала как-то в передаче про здоровье, что рождение ребёнка могло повлиять. Мол, женщина в заботах о потомстве отодвигает всё остальное на второй план. Я так не думаю. Всё, что связано с Тёмой, с того момента, как его, кричащего и красного, положили мне на грудь, я помню прекрасно. Могу пересказать, какие у него были игрушки, любимые блюда в любом возрасте, как он менялся по месяцам, во сколько засыпал, во что любил играть и как удивлял меня каждый день. С ним я заново открывала для себя мир, новые эмоции – это легко откладывалось в памяти. Мне кажется, Тёма спросит когда-нибудь все подробности о себе.

Но с остальным были проблемы. Я забывала многое из того, что касалось нашей жизни со Стасом. Иногда даже не могла воспроизвести мысленно его лицо, хотя видела его ещё утром. Чтобы понять, что со мной происходит, я стала читать статьи об этом в интернете. Специалисты-психологи считают, что мозг иногда как бы стирает из памяти то, что слишком болезненно вспоминать. Так он защищает психику человека от разрушения.

Мне было что забывать.

Кафель. Такой гладкий, но, главное, холодный. Когда тебе внезапно врезали в челюсть, в голову могут прийти странные мысли – и позитивные в том числе. Как хорошо, что ванная вся отделана плиткой, успели сделать ремонт. И просто замечательно, что продавец уговорил купить эту плитку. К прохладной поверхности так приятно приложить горящую скулу. Я, наверное, сейчас похожа на ящерицу, которая прижалась к камню и не хочет шевелиться. Странное ощущение. Как будто ударили не тебя, а кого-то другого. До того непривычно, неожиданно. Но лицо-то болит. Моё лицо.

Краем глаза вижу – дверь закрыта. Его нет рядом. Медленно поднимаюсь и смотрю в зеркало. В отражении вижу растерянную женщину с растрёпанными волосами и какими-то глупыми глазами. Она мне не нравится. Её даже не жалко. Машинально собираю волосы под резинку и выхожу, как сомнамбула.

Стас сидит в комнате, уставившись в телевизор. Отстранённо наблюдает за тем, как дубасят друг друга на ринге два жилистых бойца.

Мне бы нужно обидеться, хотя бы не разговаривать с ним или собрать вещи и уйти из дома, демонстративно хлопнув дверью. Надо. Но женщина с глупыми глазами открывает рот:

– Мне… мне вообще-то больно.

– Чего? – он даже не поворачивает головы.

Стас уже давно совсем на меня не смотрит. Как будто ему неприятно видеть меня. Мой вид его раздражает.

– Ты меня ударил! – выходит жалко. Фраза заканчивается то ли визгом, то ли писком.

– Я тебя не трогал.

– В смысле? – я касаюсь своего лица. Болит уже не так ощутимо.

А может, и не трогал? Может, я сама головой ударилась?

– Я за зубной щёткой потянулся, а ты подставилась.

Нет, все-таки не сама, я помню кулак. Его глаза, полные злобы. Сузившиеся, почти незаметные зрачки. Плотно сжатые губы. Я помню. Пока ещё.

– Ты ударил меня, – повторяю я, как будто хочу убедить в этом себя, а не его.

– Если бы я тебя ударил, ты бы не встала.

Да, наверное. Он легко может проломить мне череп или сломать шею. Если бы Стас хотел ударить – ударил бы сильнее. А челюсть вроде бы и не болит больше. Наверное, он прав и всё было, как муж говорит.

– Так мы идём, как собирались?

– Я с тобой никуда не пойду. Научись себя вести сначала, – выговаривает он тоном строгого учителя, так и не повернувшись ко мне.

Я – двоечница, которая с очередной попытки завалила экзамен.

В который раз всё испортила! Зачем я взяла его зубную щётку и сказала, что кину в унитаз, если он не поторопится? Что за тупые шутки? Я – дура! Только всё усложняю. Так мне и надо.

Глава семнадцатая

Я стою у двери и глубоко дышу. Надо собраться, выглядеть уверенной, нацепить улыбку хотя бы. Но внутри всё сопротивляется. Соколов сказал, что Паша Кукушкин снимает эту квартиру вместе с девушкой. А вдруг она дома? Что я делаю?! Может, развернуться и уйти? И что тогда? Всё останется так, как есть. Нет, надо решаться, это не только ради меня.

Звонок резко пиликает. За дверью – тишина. Возможно, его нет дома или спит после смены. Вот и хорошо.

Я делаю шаг назад, чтобы уйти, но не успеваю развернуться. Паша открывает дверь и застывает в нерешительности. На лице недоумение, на лбу залегли напряжённые морщины. «Ну же, Паша, помоги, – мысленно молю я. – Я знаю, ты всё помнишь. Как мы с тобой вместе историю списывали, как от физрука убегали, как катались с ледяной горки. Что ты замер, как солдат английской королевы? Взрослый мальчик, а всё так же теряешься, как у школьной доски».

Не думала, что буду так мерзко себя чувствовать. И Паша… сейчас он меня злит. Своей застенчивой улыбкой, руками, спрятанными в карманы, молчанием. Ну почему он не может быть хотя бы чуть более развязным? Мне было бы легче. Я знаю ответ – потому что он меня уважает. А я недостойна уважения! Я так не привыкла!

Улыбаюсь, что-то говорю, слушаю его, но не вникаю в слова. Главное – сделать, что задумано. Но как же хочется сбежать! «Ну же, Паша, подыграй. Ты сто раз видел разных хамов и раздолбаев. Почему не набрался от них хоть немного нахальства? Хватит жаться от меня к стенке».

На секунду зажмуриваю глаза, представляю лицо Стаса. Нет, он не глядит укоризненно, не трясёт руками с вопросом: «Что же ты делаешь?» Он хищно улыбается, он доволен, что есть повод обрушить на меня свою ярость. Этот оскал придаёт мне сил. У меня всё получится. Должно получиться.

Уже поздно отступать, я всё решила. Что за жизнь у нас была, если выход лишь такой?

Память подкидывает картинку. Погожий августовский денёк. Жара уже отступила, и на смену ей пришло мягкое тепло уходящего лета. Такие вечера созданы, чтобы остановиться в будничном беге и насладиться чудесными моментами жизни. Мы вышли семьёй на прогулку.

Тёма бежит ко мне, его русые волосы отросли и весело подпрыгивают вокруг круглого лица. У него широкая «буратинская» улыбка, открывающая забавную щербинку между зубами. Улыбка, ради которой мне нужно быть хорошей мамой и правильной женой. Тёма, обняв меня, поворачивается к подошедшему папе, тянет к нему руки. У Стаса никакой реакции, он равнодушно взирает сверху вниз на сына, как будто не понимая, чего Тёма хочет.

«Ну, возьми ребёнка! Ну, поцелуй! Ну, подними к небу, посади на плечи! Как все любящие отцы!» – мысленно кричу я мужу. Но он не чувствует моего желания, лишь хлопает Тёму по макушке. Так, как трогают соседскую собачку – нехотя и слегка брезгливо.

– У тебя есть салфетка? Вытри ему руки! – приказывает Стас.

Каждый раз, когда я вижу, как сын тянется к отцу, а получает в ответ холод или раздражение, меня разрывает изнутри. Будто окатывает студёной водой. Хочется схватить Тёму и бежать от мужа подальше. Меня пугает это чувство.

Пока я молча негодую, Стас соглашается посадить сына к себе на плечи, но с условием, что я вытру Тёме руки и сниму сандалии.

Вылизанного ребёнка Стас водружает себе на плечи. Тёма счастлив, мама и папа рядом. Я тоже ему улыбаюсь. Изображаю радость, а сама думаю: «Хоть так. Сын радуется – это главное». Мы молча проходим несколько дворов. Моё раздражение утихает, зато просыпается чувство вины. И чего я на Стаса взъелась? Опять всё порчу своим нетерпением. Чокнутая истеричка. Просто мой муж – очень аккуратный человек, который не любит пачкать одежду. Ведь это же хорошо – быть бережливым. Стас носит только брендовые вещи, они служат ему годами.

Когда Тёме исполнилось два года, он пошёл в детский сад и стал часто болеть. С того времени я переселилась в детскую комнату. А Стас остался на широкой супружеской кровати. Чтобы не дышать, как он говорит, «нашими бациллами». Он спит один, потому что ему необходимо высыпаться. Сон для него – сакральное действо. И нарушители покоя главы семьи строго караются. В выходные с утра я стараюсь занять вставшего Тёму, чтобы тот ни в коем случае не потревожил сон отца. Однажды я отлучилась в ванную буквально на минуту. Выбежать оттуда меня заставил детский крик. Оказывается, Тёма пробрался в комнату к спящему отцу и залез к нему на кровать. Стас сказал, что Тёма упал сам. Свалился, потянув на себя одеяло. Сын долго шмыгал носом, потом прошептал: «Папа… меня ногой». Малыш тогда ещё плохо говорил.

– Он мне на больное колено надавил, – буркнул Стас. – Я только ногу убрал, и он брякнулся. Хватит ныть! – рявкнул он раздражённо на сына.

Тот ещё сильнее захныкал.

– За ребёнком бы лучше смотрела, а не перед зеркалом вертелась!

Плач сына всегда вызывает у меня реакцию тигрицы, защищающей своё дитя, но я попыталась погасить её и мысленно стала оправдывать Стаса. Колено вправду больное, сын действительно может быть неосторожным, он ещё многого не понимает. Потом и вовсе сказала себе, что я – плохая мать и неблагодарная жена. Впредь надо лучше следить за сыном и объяснять, что папин сон нельзя нарушать.