Мария Стрелова – Призраки прошлого (страница 10)

Заключенные и подопытные считают его врагом. Так и есть, кто он, как не изверг и мучитель?

Женя умирает в карцере, Марина спит после нервного потрясения. Куда бежать, с кем посоветоваться, как облегчить измученную сомнениями душу?

Диме было жутко, его трясло. За двадцать два года у него не было ни единой родной души. Он всегда с презрением относился ко всем, кто ниже него, а таковыми были все, кроме Рябушева и Доктора Менгеле. А для своего учителя ученик стал предателем, и расплата не заставит себя ждать.

Дмитрий поднялся, пошатываясь и хватаясь за стену, и направился в одну из камер, закрытых тяжелой дверью с решеткой.

Пленник вздрогнул, потревоженный светом, и проснулся.

– Нет, пожалуйста, не надо… – в ужасе прошептал он, пытаясь забиться в угол.

Юноша захлопнул за собой дверь и сел на пол рядом.

– Я пришел с миром. Выслушай меня, – почти жалобно попросил он.

На него смотрели испуганные, полные муки глаза.

– Я пришел каяться… – тихо сказал Дмитрий. – Я осознал. Прости меня. Знаю, что не простишь, не сможешь, но все равно прошу.

Подопытный облизал потрескавшиеся губы, и ученый протянул ему флягу с водой. Несчастный жадно пил.

– Как тебя зовут?

– Номер сто двадцать два, – выговорил мужчина незамедлительно. Сколько раз он повторял это, зная, что секундная задержка грозит ему новой болью.

Дима вздрогнул, стиснул кулаки, впившись ногтями в ладони. Несколько дней назад он приказал оставить пленника без еды за то, что тот, измученный очередным экспериментом, не сумел повернуться к нему лицом, когда ему было приказано. Сейчас сознание юноши затопил липкий ужас, он не мог поверить, что еще вчера для него это были не люди, а номера, подопытные.

– Не надо. Как твое имя?

Несчастный дернулся, съежился, желая казаться незаметным, но взгляда не отвел, смотрел в лицо мучителю, ожидая разрешения.

– У меня нет имени, – наконец выговорил он. – Меня зовут номер сто двадцать два.

– Господи, что же мы все наделали! – вскрикнул Дима, и из его глаз брызнули отчаянные слезы. – Нет, нет! У тебя есть имя, ты – человек! Почему я раньше этого не понимал?!

Подопытный молча смотрел на него, отупевший и безразличный. Молодой ученый плакал, стоя на коленях перед тем, кого он сам измучил, и умолял простить его. Дмитрий не заметил, как дверь за его спиной открылась, и обернулся лишь тогда, когда лицо пленника на мгновение перекосилось страхом.

Доктор Менгеле равнодушно скользнул взглядом по камере и в упор посмотрел на своего ученика. Его лицо, холодное и злое, исказилось гневом.

– За мной, – коротко приказал он, но Дима не двинулся с места. – Или сразу останешься здесь? Я сказал, за мной!

Молодой ученый поднялся и поплелся за Геннадием. Ему казалось – так осужденные на смерть поднимаются на эшафот. Все было кончено…

Учитель пропустил юношу в кабинет, закрыл дверь на замок и кивнул на стул в углу. Дмитрий присел на край жесткого сиденья и замер, глядя в пол.

Геннадий остановился рядом с ним, спокойный, и от этого еще более страшный.

– Ты не выполнил то, что я приказывал, – зловеще сказал он.

– Да, – тихо подтвердил ученик и вытащил из кармана полный шприц.

– И почему же? – под низким потолком, казалось, сгустилась черная туча.

Дима поднял глаза, встретился взглядом с Доктором Менгеле. В горле застыл комок, желудок скрутил спазм.

– Потому что вы не имели права отдавать преступный приказ, – наконец выговорил он и сжался на стуле, ожидая удара.

Геннадий Львович удивленно поднял брови, ответ юноши на мгновение шокировал его.

– Что ты сказал? Преступный… приказ? – раздельно выговорил он.

– Да! Вы преступник и палач, и я вместе с вами! И я отказываюсь отныне принимать участие в ваших экспериментах, они бесчеловечны! – крикнул Дмитрий с невесть откуда взявшимся бесстрашием, больше похожим на помешательство.

– Что? – еще тише повторил Доктор Менгеле, и юноше показалось, что в кабинете закончился воздух.

Молодому ученому было настолько страшно, что внутри все будто окаменело.

– Повтори, что ты сказал, паршивец! – рявкнул Геннадий, выходя из себя.

– Вы – убийца! Мы мучили людей не из любви к науке, а из осознания собственной власти и превосходства! Мы – фашисты, Геннадий Львович, и вы – самый страшный из нас! Я отказываюсь участвовать в ваших экспериментах, отказываюсь! – крикнул Дмитрий. Его накрыла истерика. По лицу снова потекли отчаянные, горячие слезы.

Доктор Менгеле цепко схватил его за подбородок и заставил смотреть в глаза.

– Послушай меня, маленький мерзавец! – проговорил он, едва сдерживаясь, с побелевшими от ярости губами. – Ты все равно будешь участвовать в экспериментах, но в каком качестве – зависит от тебя. Проси прощения, и я спишу твою выходку на буйное помешательство, решу, что ты заболел. Будешь упорствовать – ты знаешь, что тебя ждет. Проси прощения!

Дима трясся, будто в ознобе, всхлипывал, но внутри у него росла и крепла уверенность, которая могла бы стать готовностью к жертве.

– Нет… – едва слышно выговорил он, давясь рыданиями.

Геннадий ударил его по лицу, потом еще и еще.

– Паршивец! Диверсию задумал? – рычал Доктор Менгеле, сопровождая каждую фразу звонкой пощечиной. – Сколько сил в тебя вложено, а ты вот как? Проси прощения, дрянь!

– Нет! – Дима попытался закрыть лицо руками.

– Не смей! В глаза смотри, подлец, кто тебя надоумил? – учитель наотмашь ударил его по тыльной стороне ладони, потом снова по щеке.

Геннадий толкнул ученика на пол и избивал ногами, беспомощного, жалкого.

– Знаю кто, Алексеева, будь проклята эта дура, больше некому! Говорил я Андрею – на цепь ее и в камеру, нет же, помощница, разумный человек, как же! Что она тебе наплела? Отвечай! – кричал он, брызгая слюной. Его глаза были совсем дикими.

Дмитрию было жутко. Он видел своего учителя таким не раз, когда кто-то отказывался исполнять его приказы, но всегда был по другую сторону баррикад, рядом с ним, как соратник. Теперь он стал врагом.

Юноша будто увидел себя со стороны – как он сам, с перекошенным от злобы лицом, мог ударить того, кто осмелился ему возразить. Бил, потому что мог, считал, что имел на это право. Теперь он сам стал жертвой, и в искаженном, полном жестокости лице Доктора Менгеле он узнавал себя. И от этого становилось еще хуже.

– Почему?! Зачем вы сделали из меня чудовище?! Почему?! – выкрикнул он, выплескивая наружу боль и раскаянье.

Геннадий на мгновение замер, сделал шаг назад, сверху вниз глядя на своего ученика.

– Я сделал? Ошибаешься, мальчишка, ты сам стал таким, добровольно, – прошипел он.

– Я выполнял ваши приказы! Всегда, безоговорочно! Зачем вы сделали это со мной?

Доктор Менгеле сощурился, опустился на корточки рядом с ним.

– Сколько времени я потратил на тебя, маленький ты мерзавец… – разочарованно протянул он. – Сколько раз объяснял тебе, что мы трудимся на благо выживания. В нашем деле нет места жалости и бабским соплям, и вот, когда я научил тебя всему, что знал сам, возвысил тебя до небес, над всеми жителями бункера, ты бросаешься упреками. Знаешь, мне обидно, что мой лучший ученик, практически научный гений, стал мне врагом, решил ослушаться. Слишком много ресурсов вложено в тебя. Но ты будешь жестоко наказан, если я не услышу слов раскаянья и просьбы о помиловании. Мне будет жаль не тебя, а лишь своих сил, хотя, признаюсь, я разочарован и даже несколько огорчен тем, что мне предстоит искать нового человека, который вряд ли будет так талантлив, как ты. Но уясни для себя, щенок: я сделаю так, чтобы ты умолял о смерти, но ты будешь жив еще очень долго. Проси прощения сейчас, и мы забудем об этом.

В голосе ученого сквозило разочарование, смешанное со злостью. Не стоило рассчитывать на милосердие.

Дмитрий закрыл глаза, не желая видеть и слышать. Здравый смысл подсказывал ему, что сейчас нужно встать на колени и признать свою ошибку, и все будет так, как раньше. Но что-то внутри противилось этому, не давая сказать нужных слов. Перед глазами стояли изувеченные фигуры его подопытных. Юноше казалось, они рядом, поддерживают его, и становилось легче не отступить, не отказаться от внезапно открывшейся истины, окончательно переступив черту.

– Не хочу. Простите за то, что предал вас, учитель, но то, что мы натворили, – за гранью разумного. Это не наука, не выживание, это сумасшествие и дикость. Делайте, что хотите, но я больше не с вами, – тихо сказал Дима и сжался, ожидая удара.

Доктор Менгеле брезгливо ткнул его носком сапога.

– Вставай. Я даю тебе ночь на раздумья, спать ты сегодня не будешь. Посидишь в карцере, подумаешь, что можешь потерять. Захочешь вернуться – я дам тебе успокоительного, ты выспишься, и мы забудем это недоразумение. Откажешься – пеняй на себя.

Из-за двери появился конвоир, Геннадий тихо отдал ему приказ, и Дмитрия увели. Перед его глазами все плыло, на лице наливались кровью синяки. Страх не ушел, но прежнее отчаянье становилось уверенностью и готовностью искупить свою вину страданиями, пройти очищение болью и погибнуть как мученик. Юноша уже считал себя приговоренным к смерти, а внутри росла решимость идти до конца.

Солдат втолкнул его в карцер, бросил рядом серую рубашку заключенного с нашитой белой полоской-номером.

– Триста четырнадцать… – одними губами выговорил Дмитрий.

Он знал, что нужно делать. Кому, как не ему, были лучше всего известны порядки, которые он сам так требовал соблюдать от несчастных пленников его и Доктора Менгеле?