Мария Солодилова – Незастёгнутое время (страница 6)
– Ты бери себе, а я сейчас хлеб порежу…
Хлеб она резала на весу, на себя, стряхивая крошки с колен на пол:
– Тут всё равно не слишком чисто, потом подмету…
Он случайно взглянул на её босые ноги – к щиколотке присохли какие-то травинки, мелкие семена… Лодыжки были нежные, а пятки – пожелтевшие и загрубелые, все в струпьях засыхающих мозолей бесчувственной кожи. Так хотелось взять и согреть эти беззащитные ноги, как свои, в ладонях… И опять смутился, будто Рита могла перехватить эту мысль…
– Ой, кильку-то… Сейчас…
Она взяла маленький, совершенно странной формы консервный нож и аккуратно, по кругу, вскрыла банку.
– Интересная конструкция…
– Да, здесь таких нет – из дома привезли…
– Уральская мышь…
– Интересно… Я её так не называла, хотя с четырёх лет пользуюсь…
В дверь постучали, Рита прекратила жевать и поднесла левую руку поближе к глазам, быстрым взглядом поймав показания часов:
– Девять… Это не комендант.
Игорь напрягся и повернулся на стуле, а стремительная Рита вдруг замерла в своем движении, вопросительно обернувшись к нему, словно спрашивая – кто же пойдет к двери и надо ли вообще идти.
– Рит, можно тебя на минуточку? – просунулась в дверь уставшая ждать бородато-кучерявая голова, и Рита молча вышла, дожёвывая на ходу.
– Нет ли у тебя немножко денежек, тысяч пятьдесят…
Только Юрик мог так вкрадчиво просить и вежливо сделать вид, что не заметил Игоря в полутьме комнаты.
– Сейчас – нет…
– Я бы отдал…
– Нет, не могу…
– Понимаешь, все магазины закрыты, а я только пришёл… Хлебушка, молока не найдётся?
– У меня яиц пять штук и колбаса копчёная вроде оставалась, сейчас, – разделила она последнее слово уже через порог, протягивая огрызок колбасы, два кусочка хлеба и гремя в миске яйцами. – Возьми ещё масло, а то испортится, – протянула Рита поллитрушку с жёлтым куском масла в чуть нагретой качающейся воде, – я сегодня богатая…
– Посуду я сейчас занесу…
И действительно, через минуту зашёл, неся в красной железной миске пару лампочек-соток – Юрик работал в театре электриком.
– Ты мне ещё патрон хотел сменить…
– Ну, я как-нибудь на днях…
Чай уже подостыл, и Рита отхлебнула из большой щербатой кружки, держа её двумя руками, будто греясь, а Игорь тянул чай из блюдца маленькими глоточками.
– По-московски, из блюдечка…
– Купеческая привычка – в роду купцы были…
Всё она делала резко, будто внезапно – быстро встала, вкрутила лампочку под зелёную шляпку настольной лампы.
– Ну вот, теперь – как в Кремле, – сказала она довольно.
Аквариумы разнокалиберных банок на подоконнике, связанный из тряпок коврик, задвинутый под кровать, при входе – мусорное ведро с избитой копиркой и кофейной жестянкой, и это удивительное имя – Маргарита, и зачем она здесь?
– Давай я посуду помою…
– Да я сама, сиди…
И всё же ей было приятно, что посуду они мыли вместе.
– Мне кажется, что всё это уже было… Французы называют это дежа вю… У тебя так бывает?
– Конечно. В том году – ну да, уже год прошёл – у меня два месяца жутко болел зуб. Я знала, что вставать за талончиком в шесть утра, а дело было в сессию. Ну, на античке, если помнишь, была уже хороша – за щекой будто арбуз спрятался, и как сдала – на четвёрку, кстати – не понимаю… Вот мама и говорит – на тебе деньги, иди к платному, метро Сокольники и адрес где-то там… А я – не завтракавшая, в голове – стреляет, в глазах – круги – почему-то твердила адрес – Красносельская, 19, и в таком полусонном состоянии уехала до метро Университет, уверенно села в подошедший автобус, слезла на остановке с каким-то строительным названием и пошла дворами, будто всю жизнь тут жила… Ну, выдрали мне там зуб с двумя уколами, в метро обратно – грохнулась в обморок, а выходить – отлетели подошвы от босоножек, так что до дому шла босиком. Маме как сказала – да я ж тебе совсем другой адрес дала… Тогда я поняла, что приснилось… Мне вообще в Москве часто адреса снятся. Недавно просыпалась с мыслью – Декабрьская, 10, но пока не знаю, что это такое…
– А мне часто снится кошмарный сон – будто меня сбивает машина… Я перехожу по пустой дороге, ночью, никого нет – и вдруг появляется машина… Потом – множество людей, все галдят, а я кричу – и никто не слышит, просыпаюсь – сердце колотится, будто боясь остановиться… А ещё про собак… Будто я иду, а рядом бежит свора собак – такая собачья свадьба… Я боюсь, но виду не показываю, стараюсь идти быстрее – а они бросаются все за мной, я бегу, а ноги ватные, задыхаюсь – и просыпаюсь в холодном поту…
– А мне недавно снился сон про казнь – будто меня за что-то хотят казнить – причём на рассвете, топором, и я сижу в камере одна, ожидая этого… Вспоминаю всю свою жизнь – а жизнь будто и не моя – ну, всё это со школой, институтом, зачётами… Будто я проживаю чью-то жизнь в чужом теле и жалею о том, что всё это кончится, что много недоделанного… Мне приносят еду – но я не помню, съела я или нет, только вдруг понимаю, что уже рассвет и сейчас придут… За мной приходят – я вижу плаху, топор – и мигом вся моя жизнь проносится предо мной, я всем прощаю, я вдруг вижу, что все мои дела завершены, поднимаю глаза к небу, вижу солнце, опускаюсь на колени, мне убирают волосы с шеи – и просыпаюсь… Такое было светлое чувство… Не знаю – память ли это или просто какой-то внутренний отчёт… У меня вообще лет до шести вызывало удивление, что я живу, здесь и сейчас, будто я где-то в другом месте должна быть и что-то другое делать… Я носила на большом пальце кольцо с тремя «брильянтами» и у меня возникало странное чувство, которое называлось «и я живу», а воспитатели заставляли есть, ставили в угол, закрывали в спальне… Потом это чувство как-то смазалось, но я с тех пор чётко знаю – для чего живу и боюсь растратить жизнь на какую-нибудь ерунду… На первом курсе я была вся в учёбе, думала, что это сейчас главное, поэтому ты и не мог ко мне подойти…
– Я тоже знаю – для чего и как нужно жить… У меня нет такой уверенности, как у тебя, но я понял, что вот через это всё надо постичь высший смысл в жизни… Мне постоянно снится книга, которую я читаю и с интересом жду – что там дальше, но когда просыпаюсь – сразу же забываю, понимая, что это книга про меня, и там будто бы записано моё будущее, и нельзя выносить это из сна…
– Я однажды записала в дневнике сон – не помню, было ли это что значительное или просто так – но отец взял и прочитал, а потом корил меня – ты! в своём журнальчике! – молодой девушке должно сниться колосящееся поле или цветущие яблони! – к замужеству, к богатой жизни… Понимаешь –
– А я в детстве всегда рисовал войну, машины, солдатиков, а однажды, лет в 15, захотел нарисовать человека, но получался всё тот же несгибаемый солдатик, и я попробовал нарисовать без одежды… Потом этот рисунок нашли – и мне было неприятно, но никто ничего не говорил и по столам не лазил…
– А у меня вся жизнь прошла в постоянных оправданиях, вранье… Нас с братом к бабушке с дедом не пускали, и вот мы идём домой – придумываем, кто что скажет… Я так боялась его… После ареста вроде присмирел, как понял, что мы без него иначе жили, а потом опять… Если б не Москва, я бы там не выжила… За год бы сломалась после Челябы…
Дверь медленно, со скрипом, открылась. На пороге стоял Вовка Ковтюх – высоченный, как Останкинская башня, и шатающийся от водки, как от ветра. Рите на миг показалось, что он сейчас возьмёт и рухнет – картинно, носом вниз, не успев подставить руки.
– Света здесь?
– Нету, нету…
– Она мне в долг обещала…
– Да нету её сегодня…
– А ты мне не одолжишь?
– Нету у меня денег…
– Я верну!
– Ты мне за прошлый раз десять тысяч должен…
– Я сразу всё отдам, как деньги появятся, ну ей-Богу…
– Да нету же у меня!
– Ну я отдам, ей-Богу…
– Денег нету, водка есть, полбутылки…
– Давай!
Глаза его заметно оживились, когда он взял бутылку и посмотрел на свет.
– А тут меньше полбутылки!
– Ну, сколько есть…
Рита устало прислонилась к двери спиной:
– Вот как вечер, так начинается… Никакого покоя… Не сессия, а сплошной день солёного огурца… Щас ещё за стаканом припрётся кто-нибудь… Подогреть ещё чаю?
Игорь молча кивнул. Рита поставила чайник на плитку:
– Вообще-то тут запрещается, но многие держат… У некоторых даже двухконфорочные…
– Поздно уже, мне идти надо…
– Да, темно…