Мария Симонова – Третья стихия (страница 6)

Итак: сковырнуть мир не так-то просто, даже зная о ТРЕХ. Одному Дьяволу ведомо, как Мятежник о них узнал, но, в конце концов, он, хоть и изгой, но все же Изначальный, так что для получения информации у него имелось достаточно времени и немалый арсенал средств. Сам Отшельник подозревал, что язык развязался у Шалой, с которой у Мятежника, помнится, была в свое время сердечная связь; с другой стороны Отшельник не мог себе представить существования в мире каких-то мужских соблазнов, способных заставить проговориться Шалой. Хотя Мятежник, это дьяволово семя, надо признать, всегда имел подход к женщинам: способность, являвшаяся в былом предметом тайной зависти Отшельника, так и оставшаяся для него одной из неразрешимых загадок покинутого мира.

Именно в этот, отнюдь не узловой, момент размышлений неожиданно дал о себе знать, ожив и провернувшись в груди как-то неудобно поперек, стилет давней ревности, позабытый, ржавый и затупленный, но все еще, оказывается способный причинять боль. А были ведь времена, когда Отшельнику — тогда еще Фанатику — верилось в благосклонность к нему непредсказуемой Шалой… Сжавшись, будто и впрямь от невидимого удара, Отшельник постарался вновь сконцентрироваться на своих базовых вопросах; если позволить нахлынувшим воспоминаниям разбередить в себе сразу, всем скопом утраченные эмоции, под их лавиной можно похоронить, чего доброго, и здравый рассудок.

Сама по себе история о ТРЕХ походила на красивую легенду и вряд ли воспринималась как непреложная истина даже узким — очень узким — кругом Посвященных. Но Отшельник-то ЗНАЛ — это Истина, и самая страшная Истина в мире: ведь к этой Истине ему довелось однажды прикоснуться собственными руками. На мгновение отвлекшись от размышлений, он поднял руки и пристально взглянул на ладони, покрытые алой сетью никогда не заживающих шрамов.

Легкий, словно погребальный саван, туман опустился на дорогу сверху, а вовсе не приполз, как полагалось бы туману, с раскинувшихся на юге Слепых болот; будто слетело к темной земле невесть с каких высот усталое облако и осторожно прилегло пухлым телом в колючую луговую постель, осенив непроглядный мрак летней ночи своей зыбкой невесомой кисеей.

Единственный живой человек, ехавший в этот час по дороге, заметил, что вокруг как будто бы чуть посветлело, хотя ночь стояла безлунная и до рассвета времени хватило бы еще на три сна с одной дремотой. Плоть тумана стелилась ажурным одеялом, простеганным звездными нитями, и сама его потусторонняя бледность создавала иллюзию призрачного освещения.

Фанатик сидел на козлах сгорбившись, безвольно свесив руки с колен; поглядеть со стороны — сморило сном усталого человека в дороге; и в голову не придет, что внутри дремлющий возчик насторожен, как боевой лук, готовый вот-вот пустить в полет свою стрелу. Сейчас, именно сейчас — Фанатик ощущал это всем существом, каждой его звенящей жилочкой — должно произойти нечто такое, что, возможно, изменит его дальнейшую судьбу — а она, надо сказать, была и без того непростой, яркой и извилистой, длиною не в одну жизнь… Нечеловеческой, одним словом, была эта судьба, да и сам Фанатик, говоря откровенно, человеком не был. В отличие от того, кто лежал сейчас в поскрипывающей телеге позади него — прикрытый соломой, неподвижный, холодный, окоченевший: не теперь, конечно, но вчера еще печальный груз телеги звался человеком, сражался на стенах крепости Угден, обороняя ее от лихих ребят Хоша Доброго… Впрочем, и сам Фанатик бился вчера на тех же стенах, отвоевывая сии стены у своры свирепых псов Угдена Скупого. Злое, жаркое было дело! По сей час не остыли еще сердце — от праведной ярости и меч — от пущенной им вчера в Угдене поганой крови. Пресветлая леди Удача реяла незримо в Угденской битве над буйными головушками лесных братьев. Да и то сказать, не покидала она удалое войско Хоша Доброго с тех самых пор, как присоединился к нему в Харосских лесах один из рыцарей Святого Воинства — Фанатик, как вскорости окрестили его меткие на прозвища лесные братья. И пировать бы ему сейчас вместе с ними во взятой крепости после раздела жирной добычи, да поймала Фанатика вскоре после битвы во дворе замка его Особая Судьба, да не как-нибудь образно схватила, а конкретно — за правую ногу. И чем схватила! — окровавленной рукою одного из трупов, сваленных в кучу напротив ворот. Чего только не повидал Фанатик в своей неординарной жизни, но тут и его поначалу ледяная оторопь сковала: рука, вцепившаяся мертвой хваткой в его пыльный сапог, принадлежала, несомненно, трупу. Да и кто выживет, если у него на теле, по крайней мере, четыре смертельные раны — три на груди и одна — на горле, вторая рука отрублена по локоть, лицо налилось уже мертвенной синью, глаза остекленели, и даже кровь из многочисленных ран давно перестала течь? Фанатик, мгновенно сравнявшись с ним бледностью, уставился ошалело на скошенный, чуть приоткрытый рот убитого, словно в ожидании объяснений его абсурдным действиям. Через мгновение, не обманув ожиданий задержанного, откуда-то из глубин мертвеца донесся деревянный, лишенный всякой интонации голос:

— Я — ХРАНИТЕЛЬ. ОДИН ИЗ ТРЕХ. Я ДОЛЖЕН ПЕРЕДАТЬ. ТЫ — ПОМОЖЕШЬ.

После этого мертвые пальцы, сжимавшие железной хваткой ногу Фанатика, разжалась.

Объяснение оказалось для Фанатика исчерпывающим. Расспрашивать труп, как он смог распознать в проходящем мимо Посвященного, Фанатик не стал: покойник, назвавшийся Хранителем, уронил голову и лежал теперь среди трупов мертвее мертвого, да и лесные братья, проходящие мимо по двору, вряд ли отнеслись бы с пониманием к действиям своего товарища, склонившегося к мертвецам в попытках разговорить одного из их отгулявшейся орды.

Так вот и вышло, что в столь поздний час Фанатик оказался на ночной дороге один на один с трупом, удаляясь от крепости Угден, где соратники вкушали сейчас обжигающее жаркое, запивая его не менее обжигающим пойлом и подсчитывали натруженными в битве руками плоды последней славной победы. Покидал Фанатик павшую крепость не таясь — никто и не думал ему в этом препятствовать. Сотоварищи проводили его косыми взглядами' исподлобья, тихо перешептываясь за спиной: мол, поехал творить в лесу черную мессу, прихватив с собой для комплекта труп. Одному Сатане ведомо, каким богам приносит страшные жертвы рыцарь Святого Ордена. Да, видимо, нужным, и не стоит ему в этом мешать, покуда его боги приносят войску удачу в набегах.

Фанатик не имел ни малейшего представления о том, куда ему надлежит теперь ехать, но это его не особенно и волновало — раз уж речь идет о Хранителе Предвечной Стихии, коих Хранителей насчитывалось лишь трое на целую Вселенную, то можно было не сомневаться — без ориентира его не оставят.

Лошадь, бредущая все медленней, наконец остановилась, низко опустив голову, словно уснула в середине очередного шага. Фанатика охватило навязчивое ощущение, что весь подлунный мир затоплен бледным маревом гипнотического тумана, задушен, усыплен туманом, как наркотиком; он, Фанатик, единственный, кому дано бодрствовать в этом остановившемся мире, потому что на него пал Выбор; он — главное звено в выстроенной Высшими Силами цепочке случайностей для передачи неведомой смертным Предвечной Стихии.

Тишина внезапно треснула звуком, будто топором из-за угла. Фанатик вздрогнул всем телом и обернулся: безмолвие было бесцеремонно нарушено знакомым деревянным голосом, донесшимся сзади из телеги:

— СЛУШАЙ!

Тело лежащего позади Хранителя напоминало присыпанное кое-как соломой длинное бревно, ощутимо твердое даже на придирчивый взгляд, но Фанатику было с его места хорошо видно мертвое лицо с черным шрамом приоткрытого рта, откуда и шел звук.

Фанатик замер, не дыша, весь обратившись как бы в одно огромное ухо.

— ПРИМЕШЬ ТО, ЧТО ДАМ, И ПЕРЕДАШЬ ФЕЛЬЕ ДАГАНУ.

Фанатику было известно, что Даганы — соседи Угденов с востока: знатный старинный род, ведущий свою родословную от Харосских королей. По легенде, звание Хранителя должно было передаваться по наследству: стало быть, убитый Хранитель был при жизни Даганом. Фанатик не знал, что один из Даганов находился вчера в Угдене и принимал участие в битве: занесла, значит, нелегкая в недобрый час в гости к соседу. Фелье, насколько помнил Фанатик, было имя младшего отпрыска рода Даганов.

Уцелевшая рука трупа вдруг резко вздернулась вверх, взметнув фонтан соломенных былок; Фанатик, шарахнувшись от неожиданности, чуть не свалился с телеги, потом, овладев собой, всмотрелся внимательнее в торчащую из соломы корявой палкой руку: судорожно сведенные пальцы мертвеца сжимали какой-то мелкий предмет. Стылая волна разочарования окатила Фанатика: хоть он и не разглядел пока, что именно ему надлежит передать Фелье Дагану, но и так было видно, что это какая-то побрякушка, мелочь, не достойная, быть хранилищем Предвечной Стихии; он даже позабыл трепетать, протягивая руку за безделушкой Хотел было взять предмет, но мертвые пальцы держали крепко, не отдавали свое сокровище. Фанатик сделал осторожную попытку разжать их хватку с помощью одной руки — задействовать в разжимании свою вторую руку категорически не хотелось; неожиданно ледяные пальцы трупа сами собой резко разжались, и тут же холодная клешня хищно сомкнулась на пятерне Фанатика, втиснув до боли предмет в его ладонь.