Мария Семенова – Завтрашний царь. Том 1 (страница 16)

Надо мною шумели То берёзы, то ели, По старинному тракту я заканчивал путь… На высоком кургане, Что в былинах помянут, Притомившись под вечер, я прилёг отдохнуть.

Надо было видеть, как он играл. Левая рука подцепляла густые рокочущие созвучья, правая порхала в верхах, выщипывая голосницу. За такой игрой легко следовать голосу, но пальцы мелькали – навзрячь ухваток не переймёшь. Про Облака говорили, что он не любил делиться умением.

Так-то славно лежалось На траве, что шепталась, Провожая и славя угасающий день… А когда над погостом Вышли первые звёзды, Из ночного тумана тихо выплыла тень. При секире калёной И в броне золочёной, Родом прямо из песен, из старинных времён, Молвил воин сурово: «Ну, потомок, здорово! Будешь гостем желанным!» И отвесил поклон.

Окаяничи слаженно подтягивали любимую песню. Красно пел один из первых витязей, Сме́шко, но Облака всё равно слыхать было над прочими. Такие голоса зовутся крылатыми.

Между яви и бреда Завязалась беседа Про жестокие битвы, про последний заслон, О редеющем строе И о клятве героев Всю-то ночь до рассвета мне рассказывал он.

Гуляй кашлянул, подхватил знакомые слова. Облак нашёл святотатца, закатил глаза. Гуляй смущённо умолк.

В этой сече кровавой Не искавшие славы К поколениям юным обращали свой крик… …Лишь о том, что ни ве́сти, Ни улики той чести Не дошло до потомков, сокрушался старик. Над вершинами елей Огоньки побледнели. Протянул мне воитель свой колчан из-под стрел: «Завещанию внемли! На родимую землю Отнеси…» И растаял. И назвать не успел.

Ильгра вдруг сказала Гуляю:

– Вкриво гудит. Незамаюшка лучше сыграл бы.

Гуляй посмотрел недоверчиво. Как равнять? Незамайка хрипел, рычал, больше сказывал, чем действительно пел. Всё же нутряное чувство не позволило отмахнуться.

Ильгра задумалась, тихо пояснила:

– Окаянич голосом красуется. А наш… сердцем в песню входил.

Взгляд Гуляя оттаял. Беспощадный стрелок с неумелой нежностью приобнял воительницу, шепнул:

– Вернётся он, Ильгрушка. Новые гуселишки наладит.

Она ответила ровно:

– А пусть попробует не наладить.

Что же сталось со мною? Я лишился покоя. По людским поселеньям сам как тень прохожу. Где те гордые стрелы, Что в колчан поседелый, Как в отцовскую руку, я однажды вложу? Где над новенькой зыбкой Я увижу улыбку Храбрецов, отстоявших наше счастье в бою? Там я сяду, усталый, Там я старым и малым О героях былого эту песню спою.

Сеггаровичи беседовали негромко, но Облак услышал. Взгляд ревниво блеснул. «Голосом, говорите, красуюсь? А вот что послушайте!» И, не осёкшись, увенчал песню, вынес последнее слово то ли нескончаемым зовом одинокого странника, то ли последним кличем героя, летящим сквозь годы и вёрсты.

Хотелось немедленно отозваться, рвануться на помощь…

– Вот так, – сказал Сеггар. – Мёртвый живому попечение передал. Был у меня друг задушевный…

– Знаю! Космохвост, рында царевича шегардайского, – кивнул Окаянный. Может, он сам того не хотел, но прозвучало: «Горазд ты, дядька Неуступ, темя долбить! Сказано, к праведным не пойду. С себя репьи обирай!»

Старший воевода всё так и услышал. Насупился, замолчал. «Ладно, Сиге. Сам живи, сам почёсывайся…»