Мария Семенова – Волкодав (страница 61)
А ещё горожане несли своей кнесинке подарки. Волкодаву эти подношения больше всего напоминали погребальные милодары, которые, по вере его народа, родичи и друзья складывали умершему на костёр. Эта мысль не нравилась Волкодаву. Одна беда: то, о чём совсем не хочется думать, знай упрямо лезет на ум.
Каждая уважающая себя мастерская считала своим непременным долгом поднести на память кнесинке произведение своего ремесла. Что-то государыня в самом деле возьмёт с собой на чужбину, что-то останется здесь и пополнит сокровищницу крома, став потом, может быть, подарком заморскому гостю. Какая разница? Главное, поспеть с приношением и услышать из уст самого кнеса: «Моя дочь благодарит тебя, мастер».
Не говоря уж о том, что востроглазый и любопытный народ, конечно, тоже решится заполучить к себе в дом нечто похожее. По крайней мере с того самого верстака!
Стекловар Остей сложил к ногам правителя бусы, игравшие живыми радужными цветами, каких в Галираде никогда ещё не видали, и удивительную посуду: ковшик, миску, чашку и ложку – всё стеклянное.
– Любо-дорого посмотреть на такую работу, мастер Остей, – сказал кнес, восседавший в кресле-престоле посередине двора. – Вот только что с нею делать, кроме как любоваться? От горячего треснет, а уронишь – побьётся…
Добрый Остей был готов отвечать за изделия своих рук. Он соступил с ковра на твёрдые дубовые плахи, которыми был вымощен двор, поднял над головой прозрачную ложечку и уронил её на мостовую. Кнес, ожидая жалобного дрызга, успел досадливо поморщиться, но брови тут же изумлённо взлетели. Ложечка упруго подпрыгнула и осталась лежать совсем целая и невредимая.
– Я её на камни ронял! – гордо заявил мастер.
– Колдовство!.. – немедля послышалось из глазевшей толпы.
Волхв, присутствовавший при дарении подарков как раз для такого случая, взял ложечку в руки и во всеуслышание заявил:
– Нет здесь никакого колдовства.
– Наука! – воздел палец стекловар, и Волкодав окончательно убедился, что здесь не обошлось без Тилорна. Остей же нагнулся за чашкой и потребовал: – Кипятку мне!
Юный сын рабыни живой ногой слетал на поварню и притащил большой черпак кипятку. Кипятка хватило наполнить и чашку, и миску, и ковшик. Тонкое стекло запотело по краям, но лопаться и не подумало.
– Наука!.. – со значением повторил стекловар…
Позже всех, в самый последний день, явился со своим подарком мастер Крапива. Когда он развернул мягкую замшу, толпившиеся люди, а пуще всех воины попросту ахнули и подались вперёд. На ковре у ног кнеса, отражая каждым колечком синее небо, переливалась маленькая – как раз на девичье тело – кольчуга. А при ней наручи, поножи и шлем. Блеск металла был не серебряный и не стальной, а совсем особенный, никогда прежде не виданный.
Глузд Несмеянович так удивился, что даже забыл сурово выговорить мастеру за воинский доспех, дерзостно поднесённый дочке. Он сам взял в руки кольчатую броню, осмотрел с лица и с изнанки, растянул туда и сюда, поскрёб ногтем звено, отыскивая, в каком месте заварено, но так и не нашёл.
– Этот доспех не боится ни соли, ни сырости, государь, – возвысив голос, чтобы слышали все, сказал Крапива. – В морской воде кипятили!
Галирадские витязи дружно зароптали, обсуждая диковину. Можно было спорить на что угодно, что нынче же к вечеру дверь мастерской Крапивы сорвётся с петель.
– Я воспретил своей дочери сражаться, – всё-таки напомнил кнес.
– Так ведь мало ли что, государь, в дороге случится, – смело возразил бронник. – Стража стражей, а в броне всяко надёжней!
О том, что велиморскому Хранителю Врат приличествовала сведущая в военном деле жена, Крапива на всякий случай промолчал. Равно как и о том, что теперь его мастерская вполне могла дождаться заказчиков из самого Велимора, но уж это всем было ясно и так. Волкодав покосился на посла, внимательно щурившего глаза, потом на ревнивых оружейников, стоявших поодаль. Они наделали очень хороших мечей. Не таких, конечно, как узорчатый меч Волкодава, но всё равно неплохих. Все эти клинки, как один, были на крепкую мужскую руку. Теперь мастера кусали локти: до лёгкого и замысловато украшенного не додумался ни один. Хотя бы под предлогом – игрушечный, мол, для сынишки, которого кнесинка всенепременно родит воителю-мужу…
…А над вятшим стягом, над тем, что должен был состоять из дружинных воителей, поставили главенствовать боярина Лучезара. Рассуждение кнеса можно было понять. Лучезар как-никак приходился кнесинке пусть дальним, но родственником. Он был молод, крепок и весьма проворен с оружием, а в бою – отменно смекалист. Что же до излишней вспыльчивости и спеси, их, по мнению Глузда, важное поручение должно было поубавить.
Когда Волкодав об этом прознал, на него напала тоска. Лучезар, понятное дело, составил свой стяг из собственных отроков, выбрав тех, кто был ему особенно люб. Были там и двое наёмников: Плишка и Канаон.
Утро отъезда кнесинки выдалось тёмное и хмурое, хотя и без дождя. Волкодаву хотелось поскорее уже оказаться в пути и, занявшись делом, перестать думать о том, как всё это будет. Потому-то он явился в кром задолго до света, когда там почти все ещё спали, кроме конюхов и стряпух, готовивших завтрак. Волкодав подумал, что наверняка не спала и кнесинка, для которой ныне кончалась последняя ночь под родной крышей. Вернётся ли она сюда ещё когда-нибудь?.. Как знать?..
Он спешился и повёл Серка в конюшню, где, как он знал, Спел с подручными укладывали шерстинку к шерстинке на ухоженных шкурах дружинных коней. Венн шёл не торопясь, ведя послушного жеребца под уздцы и в сотый раз мысленно перебирая содержимое седельных сумок: не позабыл ли чего. Недостач покамест не вспоминалось. Ничего: небось что-нибудь да всплывёт, как только он выедет за городские ворота и станет поздно возвращаться домой.
Волкодав не был вполне уверен, что ему вообще доведётся вернуться сюда. Если вспомнить, как кнесинка хваталась за его руки в день приезда отца, получалось, что вряд ли она после свадьбы отправит его сразу домой. Скорее всего, оставит при себе вкупе со старой нянькой, служанками и лекарем Илладом. Должен же быть подле неё в чужой стране кто-то, кого она знает ещё по дому, кому привыкла полностью доверять…
А что хорошего могло ждать его в Велиморе? Только месть кровника, который наверняка либо сам побывал на развалинах отцовского замка, либо наслушался рассказов верных людей. Тогда, весной, Волкодав шёл напролом, не пытаясь скрываться и не думая остаться в живых. И убил Людоеда посреди ночи, ничуть не заботясь, какое наказание отмерит ему за это Хозяйка Судеб. Вот она и отмерила. Терпеливо дождавшись, пока он обзаведётся почти всем, ради чего стоит жить…
В Велиморе Волкодава ждала почти верная смерть. И домашние понимали это не хуже его самого. Эврих, тот вообще предложил всем вместе потихоньку исчезнуть из города и даже туманно намекнул, будто знает неподалёку
…Венн уже протянул руку к воротам конюшни, когда из-за угла на него кинулся человек.
Первая мысль Волкодава была о братьях Лихих. Но мысль эта мелькнула и сгинула, точно огонёк светляка в летней ночи. Сколько ни пытались близнецы подобраться к нему втихаря, вот так бросаться они не стали бы нипочём. Это было просто опасно. Кроме того, братья знали, что в темноте он видел не хуже Мыша. Нападавший не знал.
Серко испуганно шарахнулся и захрапел, порываясь встать на дыбы. Волкодав перехватил мелькнувшую руку с ножом. И стиснул пальцами костлявое юношеское запястье, вынуждая человека безнадёжно потерять равновесие. Ещё мгновение – и нож оказался у Волкодава, а незадачливый убийца лёг носом в пыль. Он всхлипывал и невнятно стенал. Венн опустился рядом на колено, придерживая его руку ещё одним захватом из тех, которые при малейшем нажатии непоправимо калечат.
К тому времени, когда Серко обрёл обычную невозмутимость и возвратился к хозяину, Волкодав рассмотрел, кто покушался на него в предутренней тьме. Атталик. Юный заложник, сын сегванского кунса, сразившего когда-то храбрую кнесинку.
Ну и что с ним прикажете делать?..
– Я смотрю, у вас принято набрасываться ни за что ни про что, – проворчал он, не ослабляя захвата. – И без предупреждения…
Это было тяжкое оскорбление. Мальчишка заёрзал, пытаясь его лягнуть. Волкодав сделал почти неразличимое движение. Атталик дёрнулся, снова поцеловал пыль и заскрёб по ней свободной рукой. Он не просил пощады и на помощь не звал. Гордый, очень гордый. Только совсем молоденький, одинокий и глупый.
– Вставай, – сказал ему Волкодав.
Атталик кое-как поднялся, дрожа от ярости и унижения. Волкодав и не думал его выпускать. Понукая мальчишку левой рукой, правой он распахнул двери конюшни и завёл внутрь и Атталика, и Серка.
Молодые конюхи побросали работу, остолбенело уставившись на телохранителя кнесинки и на его чуть не плачущую, согнутую в три погибели жертву. А пуще всего – на несусветным образом вывернутую руку, за которую и вёл Атталика венн.
Волкодав молча воткнул в притолоку изрядный боевой нож, отобранный у сегвана. И, ни словом не пояснив происшедшее, потащил мальчишку в денник, где обычно содержался Серко. Что там происходило, никто из конюхов не видал. Из денника доносились звонкие шлепки. Ни дать ни взять кто-то с кого-то спустил штаны и охаживал ремнём по голому заду.