Мария Семенова – Валькирия (страница 29)
– Не могу больше!.. – заголосила Голуба так, что все вздрогнули. И забилась в воде, словно её топили, подвязывали тяжкий камень к ногам. – Не знаю! Не знаю я ничего!..
Мстивой оказался у проруби прежде, чем мы успели что-нибудь сообразить. Одним рывком выхватил лёгкую Велету из моря, закутал в свой меховой плащ, на котором можно было найти шов от дыры, оставленной моим топором… У берега ждала баня. Он никому не доверит сестру, сам будет парить её до малинового свечения, до жара в костях…
Как уж там вынимали-завёртывали Голубу, никто из нас не оглядывался. Насмешник Блуд потом не давал девке проходу, всё вспоминал её голую, пока Славомир не прикрикнул. И надо ли говорить, ни одна корова у Третьяка и в округе больше не пала.
Несколько дней вождь не пускал Велету из дома. Всё слушал – вдруг кашлянет. Ночами я лежала с ней рядом и не столько спала, сколько следила, ровно ли дышит. Никогда мне не отплатить ей и за частицу добра, не совершить даже доли того, что она для меня совершила. Я неуклюже попробовала сказать ей об этом. Легко краснеющая Велета страшно смутилась и на ухо поведала мне великую тайну:
– Яруна ты привела.
Я не знаю, ждала ли она единственного человека, но она его дождалась. И Ярун обрёл ту, что была ему предназначена. А меня обежала скаредная смерть потому лишь, что отстояла, не выдала, не пощадила себя маленькая Велета. Где ж он был, отчаянный воин, который сразился бы за меня против всех и победил. Который и не подумал бы разбираться, честна я или виновна. Который деревню по брёвнышку раскатил бы, а меня пальцем тронуть не дал. Да что тронуть – худое слово сказать…
…а где-то глубоко внутри себя я давно уже знала: он не придёт. Тот, кто смог бы взять у меня всё и отдать сторицей. Он не придёт никогда, его нет на этой земле. Пора уже мне научиться жить без него.
Зря боялся за сестру воевода. Велета не чихнула лишнего разу, и мой побратим повёл её смотреть подснежники, родившиеся в лесу. С ними, поджав лапу в лубке и вертя обрубком хвоста, поскакал ощипанный пёс. Он знал Яруна хозяином и уже привыкал к новому имени – Куцый. На прежнее не откликался. Запамятовал со страху.
Скоро девушки-славницы наденут лучшие порты и станут гулять, взявшись за руки, нарядной змеёй под громкую песню. А молодые ребята, пришлые и свои, будут пытаться нарушить девичий ряд, отбить, увести в сторонку самую милую. Я знала, в прошлом году дочь старейшины всегда вела танок. Выступала лебёдушкой и непременно старалась пройти поближе к вождю, ибо тот всякий раз ходил проследить, не обидели бы кого ревнивые молодцы… Что будет с нею теперь, как сумеет глядеть на него, улыбаться? Я судила по себе: я бы не смогла.
Может, Голуба теперь затворится в дому, позабудет, как выглядит праздничная рубаха. И ведь у лживых наветниц, случается, волосы вылезают, гнутся дугой стройные спины…
Но потом я узнала от Славомира – с Голубы, как с утицы, всё скатилось долой. Вот норов счастливый! Опять смеялась с подружками и плела пушистую косу, и родитель-старейшина не бросал мысли сродниться с варягом. Чуть выждет и опять посадит красавицу дочку рядом с седым женихом вдвое старше неё…
Что думал про всё это сам вождь, я ведать не ведала. Не моё дело, да, правду молвить, я старалась пореже являться ему на глаза.
Боевые корабли Мстивоя Ломаного зимовали внутри крепости, в особых клетях. Ухоженные, славные корабли. Мореходы уже начинали их беспокоить, подмазывать варёной смолой, проверять волосяные шнуры между досками. Вскроется Нево, их спустят на воду, и мы сядем грести. Потом вождь затеет поход, пожелает разведать, как там живут на севере и на юге, поблизости и вдали. Может, заглянет в наши места. А появятся с моря разбойничьи лодьи под полосатыми парусами, захотят пройти Сувяр-рекой на восток – он их не пустит. А если на тех кораблях придут к нам датчане, случится лютая битва, и над воротами Нетадуна прибавится черепов. А в дружинной избе на время станет просторней. И первыми, конечно, погибнут неопытные новые кмети. Может быть, среди них назовут и меня.
Я всё чаще задумывалась, как это я замахнусь убить человека. И как это другой человек занесёт руку отнять мою жизнь. Я пришла в Нета-дун, я пыталась стать воином вовсе не потому, что мне нравилась кровь и голос стрелы, бьющей в живое. Да что объяснять, я, по-моему, довольно уже говорила, умный поймёт.
Я наловчилась драться – парни-ровесники меня обходили, предпочитая возиться между собой. Старые гридни порой приходили размяться, помучить нас, молодых, и мяли как следует, а мне казалось – вполсилы. Я дважды вывихивала левую кисть, приучаясь драться мечом, но Славомир больше не сыпал едкими шуточками, гоняя меня вдоль забрала, туда и сюда. А Хаген удовлетворённо кивал, добавляя песочку в мешки, которые я держала в вытянутых руках.
…Всё так, но здесь мы играли, а в бою будут стараться убить.
Я пыталась представить, как это случится. Лучших воинов и самого воеводу пятнали страшные шрамы, и каждый шрам был когда-то живой, стонущей болью. Меня однажды схватил за ногу волк, вспорол меховые штаны. Двое корелов, приведённые Молчаном, на руках отнесли к себе в дом, зашили бедро. Я натерпелась тогда, думала – до старости хватит. Теперь понимала: в бою будет во сто раз больней и страшней. Вопьётся железо, разрубит кости топор, занесённый беспощадным врагом… отлетит прочь рука, только что убиравшая волосы за ухо, покатится незнакомым обрубком, никогда больше не шевельнёт ловкими послушными пальцами… Или нога в новеньком сапоге, как у Плотицы, когда его ударили под щит. Ссекут голову с плеч – буду я ещё что-нибудь понимать, когда мой затылок легко стукнет о доски, метнёт по палубе косу, так никем и не расплетённую?.. А в плен возьмут и распознают, что девка?..
А будет судьба, и я кого-нибудь уложу перед тем, как свалят меня.
Я стреляла зверей, но они не сердились. Я знала. Я била без промаха: звериные души легко возносились в ирий, и Дочь с Матерью скоро дарили им новую плоть, позволяли опять родиться в тёплом гнезде… А человек? Мне снились жуткие сны: я разила мечом, и поникал наземь зарубленный, и, падая, всё не сводил с меня глаз, уже полных чего-то, неведомого живым…
Мой побратим сознался потом – и его язвило подобное. Не выходило у нас посмотреть неведомый мир и новых людей, не заплатив жестокой цены. Нам обоим казалось: от девяти копий мы, помолясь, увернёмся. И в святой храмине, принимая на тело огненное Соколиное Знамя, уж как-нибудь не оплошаем. А вот пробежать по тёмному лесу да первому встречному, не щадя и не слушая жалоб, выпустить кровь…
Не обагрив меча, не видать воинского достоинства. Но, добившись его, не потерять бы иного, неназванного и неоценимого… Того, что всё ещё несло меня через жемчужное море, не позволяло душе обрасти шершавой корой…
Славомир, брат вождя, был на все руки умелец. Облюбовал уголок в корабельном сарае, затеял новую лодку. Звал меня посмотреть. Половина девок в деревне от зависти умерла бы, а я – не пошла. Честно молвить, боялась я лишний раз ему улыбнуться. Присватается ещё. Я же помнила, как он сам рассуждал про колышки и серебро.
Славомир обшил лодку тонкими досочками, осмолил и оклеил полосами берёсты. Вытесал вёсла и велел мне примериться: не слишком ли тяжелы.
На всех кораблях были лодки, и не по одной… Зачем лишняя? Славомир приладил уключины, вырезанные из крепких корней, в одной руке вынес лодочку из сарая и хлопнул ладонью сперва её по гладкому боку, потом – меня по спине:
– Володей, Зимка! Лето придёт, станешь рыбку ловить, меня угощать!
Помню, я лепетала какие-то слова, благодарила варяга… А саму так и жгло нехорошим стыдом оттого, что не был он Тем, кого я всегда жду.
Баснь четвёртая
Соколиное знамя
1
Прекрасен и страшен день Посвящения!.. Мы, отроки, мучились ожиданием и в то же время не прочь были бы подальше его отодвинуть. Боялись все, боялась и я, но мой страх был другим. Парни трусили тяжкого испытания, я же предвидела – уготовит мне вождь что-нибудь. Чтобы ещё год сидела в молодших, стирала порты и прислуживала за столом. А повезёт – совсем ушла из дружины. Он ведь и к отрочеству едва меня допустил. И ему дела нет, если мне из Нета-дуна некуда уходить… Минули весенние праздники Рожаниц и Ярилы, прилетели на вскрывшиеся озёра звонкоголосые птицы, высох и побелел на святом дереве череп жертвенного оленя. Зазеленели нежные листья, недолго осталось ждать первой летней грозы… И как та тишина перед грозой, пало в гриднице ожидание. Всех враз не испытывают; вот мы и силились угадать, кто окажется первым. Быть первым никому не хотелось. Всегда лучше взглянуть, как оно выйдет с другим, освоиться, примерить к себе. Первому не на кого оглядываться, он торит лыжню, ему трудней всемеро.
Мы трепетали, но всё началось совсем буднично, однажды перед вечерей. Вместо того чтобы по обыкновению ломать хлеб, вождь позвал:
– Ярун! Андом сын Линду из рода Чирка, поди-ка сюда.
Я увидела, как подобрался Славомир… В дружинном родстве мой охотник был ему пасынком. Осрамится – будет пятно и на усыновившем… Велета, наоборот, выпрямилась горделиво, глаза заблестели. Она верила беспредельно, той верой, что крепче всякого знания. За Яруна не надо будет стыдиться. А опояшут его – сей же час об руку ударят челом вождю. Теперь я думаю, вождь это знал и не наугад избрал парня первым. Кому великая честь, с того немало и спросится.