Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 68)
Царевна пожала плечами:
– Тётя Ильгра сказывала: молодая была, пробовала пленных насиловать. Только пленник ведь что? Страх, боль, злоба. Такую силу забрав, много навоюешь потом?
Ознобиша с Эрелисом недоумённо подняли головы от игры. Беседа в опочиваленке завершилась куда скорее, чем ждали. Откинулась полсть, боярыня Харавон выбежала краснее медного окуня. Всплеснула руками, схватилась за щёки… себя не помня, ринулась из хором. Следом вышла Эльбиз. Немного смущённая.
Эрелис уставился на доску, сказал вдруг:
– Ты поддавался, Мартхе.
Голос прозвучал как-то так, что Ознобиша покинул скамейку, колени сами собой ткнулись в пол. «Сейчас опалит. Скажет: ты мне чужой. Поди, скажет, прочь…»
– Государь…
– Ты и разыскание моё намерен так исправлять? От истины отойдёшь, желая порадовать?
Ознобиша молчал. Правиться было нечем. «И как он мне теперь доверять сможет? Мой царь…»
– А я вроде боярыню приобидела, – повинилась Эльбиз. – Скверно.
Эрелис будто очнулся. Со скрипом отодвинул креслице, измерил шагами хоромину. Дееписания, к которым чуть что отсылал Невлин, не предупреждали об искушении гневом. О том, как, оказывается, это просто. С досады замахиваться на того, кто не ответит.
К счастью, в памяти жили песни, что пел Крыло.
В гусельных струнах чистым звоном звенел булат побратимства.
Эрелис взял Ознобишу за плечи. Заставил поднять голову. Вздохнул. Тихо докончил:
– Не поступай так со мной, друже.
Щит славнука
В ремесленной Пеньков главенствовали запахи печного дымка, горячей воды и дерева. Распаренного, смолистого. Под перекладиной на уютном берестяном ворохе прикорнул Жогушка. Спал усталый, счастливый, сунув под щёку очередной лапоток. Почти совсем гожий. Строгий брат не то чтобы похвалил, но хоть в растопку не бросил и тотчас расплести не велел.
Сам Светел приподнимал крышку бука, деревянной возьмилкой доставал размокшие моточки корня. Навивал, горячие, податливые. Выполнял загодя связанную основу. Ребята на удивление загорелись, разохотились в дружину, что твёржинцы, что затресские. Ввадились собираться у озера на полпути между деревнями. Пошёл разговор о железном оружии, о мечах.
«Это ж Синяве кланяться! До костра погребального не отработаешь…»
«Ещё меч тебе. Рогатину наточи!»
«С топорами хороши будем пока. С луками…»
Привычным оружием каждый управлялся неплохо. Только не влекло оно, не тянуло из повседневности за воинский окоём.
«А щиты? Щиты сладим какие?»
Заспорили, круглые или капелькой. И насколько большие.
«Во-от такие! – растопырил руки Велеська. – Да чтобы длинные!»
Гарко окоротил мальца подзатыльником:
«Войдёшь во все года, тогда спросим. Не салазки ладим, чтоб с вала кататься!»
«Длинный щит, он для вершника, ногу заслонять, – сказал Светел. – Пешему не способен».
«А из чего? Кожи с воском поди напасись! Венцы железные…»
«Зачем кожу? Сплетём!»
«Вот ещё, – огорчился Небыш. – Без того за станом уходишься, гусли в руки взять недосуг…»
Гарко уже чувствовал себя воеводой. Ответил надменно:
«А у нас в Твёрже бают: кто хочет, творит. Кому лень, у того на всё отговорки!»
Небыш надулся, возревновал. На очередное молодецкое сходбище, поди, явится со щитом получше иных.
«А знаменье какое на щитах понесём?»
Тут все были единодушны:
«Калач!.. Ойдриговичам подавиться!»
Позади тихо открылась дверь. Светел встал, поклонился:
– Пожалуй, бабушка.
Корениха плотней запахнула тёплую душегрею, подошла, осмотрелась. Увидела на полице андархский уд, повеселевший, со склеенной шейкой, с новыми струнами. Ишутка уже примеривалась к нему, училась играть. Не стыд девке, это ж не гусли.
– Над чем засиделся, Светелко?
«Заругается. Скажет, добрый припас на пестюшки перевожу…»
– Щит плету, бабушка.
«…Семь работ неисполненных сыщет. Спать выгонит, чтоб с утра лишку поваляться не норовил…»
Ерга Корениха нагнулась, тронула белую вицу, ещё влажную, тёплую из кипятка. Сколько ни распаривай – как есть железные прутья. А внучек управляется, один прут с другим повивает.
– Возьми на руку, – велела она.
Светел на миг даже растерялся. Оплошку в работе нашла? Вместо ремней у него был привязан к опругам кусок старой верёвки. Светел бросил ужище на локотницу. Стиснул деревянную рукоять, покраснел, выпрямился перед бабкой.
Корениха долго смотрела на внука. Упрямого, хмурого, широкоплечего. Светел затевал уже не ребячьи разговоры о воинстве. Семя давало росток, слова обретали плоть. Мальчонка стал делателем. Воля матери, всё желавшей видеть в нём несмышлёныша, была больше не властна.
Корениха сама выпрямилась, приосанилась. Решилась:
– Поди со мной, Светелко.
Он оглянулся на Жогушку. Положил щит, прикрыл малыша старым кожухом. Пошёл за бабушкой в сени. Наполовину ждал – поведёт в большую избу, станет ругать. Корениха, взяв светильник, отворила дальнюю дверь. Здесь была малая изба, куда Единец Корень некогда отселил женатого сына. Всё с тех пор изменилось: семья, деревня, самый мир вокруг. Жизнь обитала в большой избе да в ремесленной; здесь давно уже не топили. Малая изба стала клетью, хранившей вещи прежних времён. Светел сюда запускал хорька-крысолова, и всё.
А ведь атя с мамой вот на этой лавке молодыми сидели. За руки держались, улыбались друг дружке… И огонь из печки подмигивал, рыжей бородой тряс…
Бабушка воздела свет, осмотрелась:
– Во-он в тот угол проберись, внученько. На лавку вступи.
Светел перелез лубяные короба. Разулся, встал на край лавки. Сиротливо отозвались под ногами голые доски, простывшие без уютных полавочников, без живого тепла.
– Корзины подвинь, – продолжала указывать Корениха. – Куль видишь?
Светел переставил два больших пестеря, наполненных пустыми горшками. У стены обнаружился свёрток из грубой рогожи, плосковатый, широкий. Рогожное плетение залубенело на сгибах, проросло даже не пылью – серой, липкой старческой перхотью. Так паршивеет нетревожимое годами.
Бабушка терпеливо держала светильник над головой.
– Достань, – кивнула она. – Неси сюда, развернёшь.
Внук послушно вытащил куль, положил на пол. Узлы на перевязях срослись в единое целое. Стоило тронуть, ветхое мочало распалось прямо в руках.
Под грязным рядном открылась настоящая циновка, доброго тканья, даже сохранившая мягкость. Светел, конечно, знал, что за нещечко хранилось в рогожах. Один раз даже видел, как атя Жог его доставал. Колени согнулись сами. Светел припал на берестяные четырёхугольники пола. С бьющимся сердцем откинул циновку. Развернул тонкое льняное полотно…
На полу лежал щит. Очень, очень старый, но целый. Дощечки в палец, немного выгнутые, крепко сплочённые. Обтянутые кожей с плеч быка, проваренной в воске. Заклёпки, железный венец, в середине – помятое выпуклое навершье… Рубцы от стрел и клинков… Щит изначально был красным, воск сберёг цвет, лишь с поверхности облетала черноватая плёнка. Светел осмотрел испачканные ладони, спросил почему-то шёпотом:
– Это что?..
– Кровь, – спокойно ответила Корениха. – Пращур выкрасил его своей кровью, ожидая в бою смерти или победы.
Светел даже руки отдёрнул, не смея тревожить святой давний покров. Чуть не спросил, не о дедушке ли Корне шла речь. Нет! Доспех, хранимый Пеньками, был гораздо древней. Там, где к тканым пеленам прилегали верёвки, сквозь черноту казался рисунок. Светел поднял глаза. Бабушка стояла строгая, суровая. Кивнула: