Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 39)
– Из наших кому-то?
– Есть квас, да не про нас. Слышно, едет в Шегардай знатный господин Инберн Гелха. Из самой Чёрной Пятери, из котляров.
– Как-то, желанные, новая метла пометёт…
– Державец что! Вот царевича дождёмся, нарадуемся порядку.
Верешко, отгороженный сплошной стеной спин, ничего не мог рассмотреть. Хотел даже откинуть упор, вскочить на тележку, но постыдился. Грех топтаться ногами там, куда будет положена людская еда.
– Ещё бы торжественной казнью святое дело украсить, как при дедах велось, – рядили в толпе.
– Оно бы хорошо, да кого казнить?
– Не Кармана же.
Люди стали смеяться.
– Кармана и так сегодня секут. Хоть малая, а всё казнь.
– Царевич, желанные, не завтра приедет. Авось нагрешит кто и на великую.
Когда прямо за забором раздался бабий рёв, невменяемый и страшноватый, все обернулись, кто раздражённо, кто с любопытством.
Кричали во дворе вдовы Опалёнихи, голос принадлежал хозяйке… если это можно было назвать голосом.
– Я тебя кормила! Поила!.. Не дочь ты мне!.. Зенки повыцарапаю, косищу повыдергаю!..
И много чего вдобавок, только Верешко не запомнил. Стало жутко и смешно, ведь то же самое он выслушивал от Малюты каждую ночь, когда тащил отца, беспамятного, домой.
Тележку толкнули, Верешко не устоял, шатнулся на калитку спиной. Створка неожиданно уступила… он окончательно потерял равновесие, завалился головой и руками в чужой двор. Прямо через него неловко, боком, двумя руками схватив у плеча собственную косу, рвалась на улицу девушка. Он едва успел заслониться, подол мазнул по лицу, мелькнули круглые от отчаяния глаза, не разберёшь, карие или серые. Растрёпанный русый хвост мотала на кулак сама Опалёниха:
– Куда собралась, дрянища с пылищей? Я тебя…
Рукава задраны, шитая кика самым срамным образом съехала с волос надо лбом… У крыльца виднелся Хвалько, вдовий сын, он держал что-то в руках и за сестру не вступался. Верешко с горем пополам выкатился из-под ног, подобрал свалившийся колпачишко. Опалёниха не сразу управилась затащить дочку обратно, чтоб уж дома, без людских глаз, оттемяшить как подобало. Мимо хозяйки наружу протиснулась обтёрханная баба. Верешко узнал Карасиху, торговку из воровского ряда.
– Ну, я уж пойду себе… пойду я…
Мелькнула, пропала. Девка оставила у матери в руках клок волос, бросилась, безумная и слепая, прямиком через улицу Кованых Платов.
– Стой!.. – тотчас закричали в толпе.
– Стой, корова, куда!..
Киец, младший Твердилич, кричать не стал, просто шагнул наперерез. Девка забилась у него в руках, но с кузнецом поди совладай. Подхватил, унёс обратно в толпу.
Жреческое пение зазвучало громче. На улице показалось шествие. Впереди – Божьи люди в праздничных ризах. За ними – упряжные оботуры со свежими хвойными веточками, вплетёнными в косматые гривы. Струйки пара из ноздрей, налитые кровью глаза. Телеги, стонущие под весом громадных, воистину царских лесин…
Двое крепких мужчин, взяв руки накрест, несли благочестного старца. Горожане часто менялись, каждый хотел порадеть, пройти десяток шагов со святой ношей. Кому было совсем уж не протолкаться, помогали быкам, подталкивали телеги. Хватались за брёвна, зная, что до смертного часа будут вспоминать этот день. Дедушка благословлял народ раскрытой ладонью. Даже улыбался, но было видно, что голову-то прямо держал с великим трудом.
Отцы подхватывали детей, ставили себе на плечи. Глядите, несмышлёные! Однажды внукам расскажете!
Медлительные телеги тянулись одна за другой. Наконец отдалились, смолкли величественные хвалы. Люди стали возвращаться мыслями с гордых небес.
– Молодчина Киец. Успел! Если б не он…
– Страх подумать! Дорогу так-то перерубить!
– Всему поезду сквернение!
– Строительству неуспех, городу срам…
– А верно бают, что перед Ойдриговым войском вот так кто-то пробежал? Отчего и не стало ему против дикомытов удачи?
– Небось дикомыты и пробежали. Злой народ, чего от них ждать.
– Сами хороши, желанные. Могли бы путь поберечь!
– Спас Киец девку.
– Тотчас бы в колодки да под кнут без пощады, с обходом ворот.
– И девку?
– И девку.
– Да на них, дурищ, береженья не напасёшься!
Верешко вытянулся в струнку. Виновница, успевшая немного ожить, всхлипывала у Кийца в руках:
– Прости, добрый молодец… И ты, дяденька Твердила, прости за безлепие…
– А у матери прощения помолить? – рявкнула Опалёниха. – Живо иди сюда, неключимая! Я тебе патлы-то…
Девка вздрогнула, крепче ухватилась за молодого кузнеца.
«Как есть дурища, – плюнул про себя Верешко. – Волос долог, а ум… Вот я, я бы через путь нипочём! Даже от камышничков удирая!»
– Погодь, соседушка, – неспешно воздел руку Твердила. – Почто славницу теснишь?
Вдова подбоченилась, крупная, красная от гнева. Изготовилась горлом отстаивать материнскую власть.
– Славницу?.. Я в своей дочке вольна, а ты мимо ступай!
– Погодь, соседушка, – с усмешкой повторил большак. – Дочку, говоришь? А кто сейчас отрекался? Люди всё слышали… Слышали ведь, желанные?
Обступившие зеваки зашевелились. Дочь от матери отчуждать! Так пойдёт, могут и на роту позвать, а рота дело нелёгкое.
Верешко вдруг обдало жестокой обидой. Он бы тоже девку обнял крепко-крепко! Увёл… в обиду не дал… и тоже придумал бы сказать Опалёнихе: сама отреклась…
Людское скопище постепенно редело. Колёса тележки дробно переговаривались, измеряя мостовую. До вечера «хабалыгин сын» пробежит здесь ещё не раз и не два. Может, даже выведает, чем кончилось дело. Хотя на что бы ему?..
Около полудня, возвращаясь с Гремячего кипуна, Верешко снова закинул крюка на торг. С бьющимся сердцем сунулся в воровской ряд… Он очень боялся того, что могла рассказать ему Секачиха, но увиденное напугало ещё больше. Воровской ряд обезлюдел. Совсем! Ни Секачихи, ни товарок её, только утром сидевших над своими рогожками!
Верешко хотел спросить, куда подевались торговки, но не посмел. Так и стоял, бестолково крутил головой.
– Темрююшка, значит, опять его спрашивает: под кнутом был ли когда?
– А он: нет-нет, ни разу, исклеветали меня смирного.
– Исклеветали?
– Пришлось палачу его суконкой тереть. Рубцы сразу и вылезли.
– И он что?
– Один раз, говорит, не в счёт.
– На раз ума не станет – до веку дураком прослывёшь. Раз укради, навек вор, а он-то! Покражам счёт потерял!
– Уже кобылу целует, а всё правится.
– А потом ну кричать: жги сильней! Пори крепче! За былые поклёпы, за будущие напраслины!
«Карман», – сообразил Верешко. В начале весны зна́того городского ворюгу, пойманного в очередной клети, вытащили на вечевой суд. Изгнать? Покалечить, чтобы красть больше не мог?.. Плюнули, отвесили очередной десяток горячих, выпустили. Не захотели насовсем лишаться потехи.
– Заплатка тоже слёзы лил, как впервые. Спрашивал, убогий, за что батюшку порют.
– Карман очугунился уже. Скоро добавки требовать будет.