Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 25)

По кое-как счищенной жиже прошлёпали торопливые шаги. Мальчишка-посыльный принёс Ознобишин старенький заплечный мешок. Хотел отдать, Дыр выдернул, придирчиво заглянул. Вдруг что лишнее завалилось? Ознобиша встал наконец. Ещё раз поклонился учителю. Торопливо натянул лямки. Штаны, пропитанные талой влагой, липли к ногам.

Дыр указал ему на писаря:

– Ты будешь во всём слушаться этого господина. Я предупредил его, что нрав у тебя дерзкий. Посоветовал не жалеть палки!

Писарь хмыкнул, взял у слуг повод, забрался в седло. Лошадь вздохнула, неохотно поворачивая в обратный путь. Седок толкнул её пятками.

– А ты что встал? – рявкнул Дыр.

Ознобиша сорвался с места, побежал догонять всадника. В воротах оглянулся. Ни Ардвана, ни Тадги.

Писарь недовольно повернулся в седле. Придержал лошадь.

– Ты там, пендёра! За стремя берись!

Ознобиша всадника-то лишь в Подхолмянке близко увидел, а за стремя не держался вовсе ни разу. Он нерешительно потянулся к железной дужке в полосах ржавчины. Как прищемит пальцы грубый сапог, тёмный от сырости…

Нога в стремени дёрнулась для пинка.

– Башка осетровая!.. За путлище хватайся! Повыше!

Ознобиша догадался, стиснул в ладони ремень. Из воинского пути его, по крайней мере, провожали друзья. Воробыш коробком съестного снабдил. И возчики зазря не теснили, потому что Ветер насчёт палки им не советовал, а Сквара вовсе перепугал…

Здесь друзьям даже подойти не дали. И писарь этот, кажется, борзой рысью до Подхолмянки гнать собирался. А ещё тайное воинство за жестокость ругают!

С крепостной стены донеслось пение:

Город каменный над озером стоит, А живёт в нём всё порядочный народ. А кругом стена из вытесанных плит, В той стене – широких четверо ворот. Протянулись до повинных деревень Прямоезжие четыре большака: Как на полночь, на восход, на красный день… И последняя дорога – на закат.

Ознобиша очень хорошо знал эту песню, потому что сам доставил её в мирскую учельню. То была чуть не первая настоящая хвала, сочинённая Скварой. Учителя Невдахи кривились. Они привыкли иначе толковать рождение котла и отступлений не признавали. Впрочем, вовсе запрещать не отваживались.

Той дорогой, как говаривали встарь, По обычаю прадедовских времён В славный город заезжал пресветлый царь, И плясал под ним ретивый рыжий конь…

Ардван и Тадга стояли высоко на стене, обнявшись за плечи. Вдохновенно орали в два горла:

Хлебом-солью все подвластные края Привечали воспринявшего венец. А кругом качались копий острия, И для пира приготовлен был дворец. Но владыка наш коня остановил На дороге у широкого моста. Там на подвыси, в колодках, весь в крови, Обречённик ждал последнего кнута. Он держался, как воды набравши в рот, Только кудри слиплись по́том у лица. И ударов не считал уже народ, Опечаленный злосчастьем удальца…

Рядом с двумя друзьями выросла тощая чёрная загогулина. Дыр гневно замахнулся палкой. Ребята шатнулись, стукнулись один в другого, замолчали.

Путлище в руке увлекало Ознобишу вперёд. Смотреть вверх было некогда. Зазевайся, как раз шлёпнешься под копыта.

Со стены долетел ещё голос. Сквариному далеко не верста, но чистый и верный.

«Погоди! – сказал владыка палачу, Исполнявшему жестокий приговор. – Я спросить у вас, желанные, хочу, Как расправы доискался этот вор?»

Ознобиша не утерпел, вскинул голову. «Орик! Я-то смеялся…»

Отвечали городские большаки: «А за то злодей-разбойник брошен ниц, Что сиротам раздавал он пирожки, Платьем крашеным одаривал вдовиц. С кистенёчком обходил ростовщиков, Выставлял котёл похлёбки для детей…» Царь отмолвил: «А парнишечка бедов! И ему уже достаточно плетей. Это вас бы, волостелей, на правёж! Вы-то сыты и одеты хоть куда! Тот людей казнить и миловать не гож, Кто убогим не опора, а беда!.. Я велю разбить колодки, спрятать кнут, Смыть бесчестье полновесным серебром! Пусть отныне и вовек его зовут Самым первым, изначальным котляром! Да разгладится Владычицы чело!