Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 114)

У дверей возник жезленик Фирин. Стукнул посохом:

– Благородные царевны Моэл и Моэн, дочери Хида, восемнадцатого в лествице!

Возвещать Фирин умел. Звучало как многолетье царской чете в святое брачное утро.

За спиной обрядоправителя мерцало золотое шитьё, искрился бисер. Девушки проплыли по ниточке, не поднимая глаз. Тонкокостные, ухоженные, безупречно красивые. Подолы изящно вились, отвечая «лисьему ходу».

В чинные разговоры исподволь вплёлся голос глиняной дудки, вроде той, что радовала исад. Растопыренные пальцы Галухи поднимались по два, по три, открывая и закрывая маленькие отверстия. Звучала хрустальная песня капели, бегущей по ледяным скалам. Ознобиша выдохнул с облегчением. Он-то спорил: не дело нищенской дудке на царском выходе свиристеть. «Нищенствует игрец, а не дуда, – упёрся Галуха. – Какой босяк тебе сыграет, чтоб глина пела, как серебро?»

Подле Фирина переминался нарядный отрок, тощее дитя удушливых подземелий. «Родича себе в помощники холит?» Мысленный лествичник тотчас раскрылся. Древо Фирина обрывалось на самом старике, но рядом тянулась ветвь сестры с единственной почкой. «Мадан! За его долги старый слуга на правеже умер…» Обрядчик строго взглядывал на племянника. Недоросль не замечал: красота царевен манила сильней дядиного искусства.

– Благочестный Люторад, сын святого Лютомера, чтущий закон Царицы Мораны!

Молодой жрец низко, почтительно поклонился знатным гостям. В тёмных волосах красивая седина, узкое, собранное лицо духовного делателя. Ознобиша сразу почувствовал себя маленьким, неприметным, ничтожным.

Сверкнуло перо на посохе Фирина, грянул в пол наконечник. Голос раскатился особенно вдохновенно:

– Третий наследник Огненного Трона и Справедливого Венца! Эрелис, потомок славного Ойдрига, щитоносец северной ветви, сын Эдарга, Огнём Венчанного! Добродетельная сестра его Эльбиз, сокровище Андархайны!

Харавониха созерцала царят сквозь счастливые слёзы. Как они выбирали наряды, как оттачивали походку!.. Из-под парчовых охабней казался изумрудный атлас. Эрелис выступал, вскинув подбородок. Эльбиз… Ознобиша ждал «лисьего хода», но царевна семенила потупясь, застенчиво приникнув к братниному плечу. Угловатый мальчишка, неведомо зачем всунутый в давящую ферезею… Галуха схватил дудку-двоенку, сопроводил выход Эдарговичей строгим воинским прославлением. Всё шло хорошо.

Племянник обрядчика забыл младших царевен, раскрыв рот уставился на Эльбиз. Фирин, кончивший возглашение, незаметно толкнул недоросля.

На другой руке Эрелиса, в складках подобранного рукава, разлеглась Дымка. «Когда в судебню зовут или в таимный покой, ты кланяешься обычаю, – сказал Ознобиша. – Здесь обычай твой. Ложку резать начнёшь, дети боярские за теслички возьмутся!» Эрелис выслушал. «Начну с малого. Не то пальцы порежут…»

Глиняная вагуда повела сдержанную хвалу. Малый царский выход шёл своим чередом. Дочери Хида вытащили из корзиночек пяльцы, Эльбиз – любимое бёрдо. Гости отдавали почесть хозяйке, кланялись Эрелису, комнатные девушки Коршаковны обносили их угощением. Это также был новый обык, утвердившийся в дворцовых пещерах: вкушать лакомства прямо с блюд, гуляя в палатах. Ознобиша ждал, что Люторад сразу заведёт беседу с его государем, но к мораничу подошла Змеда:

– Благослови мою домашнюю божницу, святой жрец.

Она хранила грамотку от Злата, прибывшую вместе с письмом Ветра. Даже мирволила Ознобише, поскольку он был из воинского пути.

– Добрый господин Фирин, – произносил между тем Эрелис, – ты усердно и дружелюбно служил нам сегодня. Как я могу вознаградить твоё искусство и труд?

Жезленик вытянул оробевшего недоросля вперёд:

– Пади перед праведным Эрелисом, малыш! Вот, государь, сын моей любимой сестры, вихрями Беды унесённой. Если сыщется у тебя порученьице, чтобы свет белый измерить и преданность оказать, уж ты про детище моё не забудь.

Взгляд царевича сделался прозрачным, обманчиво-рыбьим.

– Не забуду, славный Фирин. А служба для юного Мадана у меня, пожалуй, скоро найдётся…

Галуха украсил хвалу всеми мыслимыми цветами, пропел робко и смело, грустно и радостно. Звуки дудочки, как ловкие слуги, искусно вились меж людских голосов. Всё шло хорошо. Ознобиша взял с блюда шарик чего-то жареного, проглотил, но вкуса не понял.

– Ты права, государыня, дорогой ходили упорные слухи о разбойниках. Нам даже передали скорбную весть о гибели нашего единоверца Таруты, но никто нас не побеспокоил ни днём, ни в ночи, – рассказывал Коршаковне Люторад. – Владычица всемогущая оградила.

Племянник Фирина жевал постилу и знай пялился то на пригожих служанок, то на великих наследниц. «Стань сначала царственноравным, – позлорадствовал про себя Ознобиша. – Не службишки попроси – страшного подвига для дееписаний! А ты думал, дядин жезл тебе царевну доставит?»

Люторад низко склонился перед Эрелисом:

– Этот служитель Правосудной прибыл к стопам праведных из Шегардая, воздвигающего престол тебе, государь.

Третий наследник милостиво кивнул:

– Сядь со мной, радетель Матери Мораны. Поведай нам с сестрой о городе предков.

Эльбиз подхватила бёрдо с нитками. Покинула сестрёнок и тихо подбиравшихся к ним боярских сынов. Спряталась за спиной брата. Царевнам Андархайны несвойственно входить в дела правления, их не занимают разговоры владык, но мыслимо ли повесть о родном городе упустить!

Ознобиша огляделся.

Великий законознатель Цепир, пришедший заместком владыки, сидел отчуждённо, молчал. «Праздных сборищ не любит. Разум нечем занять, и больной ноге неудобно…» Ознобиша приблизился, поклонился. Встретил неприветливый взгляд.

– Этот райца лишь хочет поблагодарить тебя, правдивый Цепир. Я убедился: игра с отысканием козн замечательно сосредотачивает рассудок.

– А я думал, ты уже разорил всех зерновщиков на исаде, – желчно отмолвил Цепир. – Тебя постоянно видят среди немытых мезонек. Пристойно ли это твоему сану?

– Из немытых сирот, попади они в хорошие руки, могут вырасти толковые слуги для государя, – сказал Ознобиша. – Я свёл знакомство с одним юношей… В голодный год его ослепили отчаявшиеся родители. Бедняки надеялись, что бродячий игрец легче найдёт пропитание. Если бы его немного подучить…

– Так вот чем ты занимаешь своё время, молодой райца. Вместо постижения судебников и шегардайских старин устраиваешь судьбу нищего дударя. Это не он тебе пособлял скоморошью песенку сочинять?

Ознобиша поклонился и отступил, чтобы сразу угодить в общество Мадана. Обещанная служба словно загодя возвеличила юного Гриха. Ещё не начавшись, сделала первейшим приближённым Эрелиса, отодвинула всех прочих к слугам в людскую. Он откусил постилы.

– Верно ли, что в Шегардае возводят настоящий дворец?

Ознобиша ответил ровным голосом:

– Так говорят.

– Значит, скоро в дорогу?

– Когда государь повелит.

– Ты, райца, несдружлив. Праведному подобает советник, менее обойдённый вежеством, да и статью! Дядя говорит, тебя из жалости держат, до первой оплошки. У Ваана десять искателей на твой знак приготовлено!

Ознобиша успел мысленно родить немало ответов. От бьющих в хлюст – до таких, в которых Мадану ума не хватило бы ощутить яд. В это время за спиной что-то начало происходить. По ту сторону ковровых завес, в прихожем чертоге, стукнула дверь. Лязгнуло железо. Взвизгнула и умолкла дудка Галухи. Ознобиша обернулся, уже стоя между Эрелисом и входом, нащупывая черен зарукавника. Пальцы сразу разжались. Сражение, увиденное почти наяву, развеялось мороком. В передний чертог входил Гайдияр.

Похоже, Площадник шагнул прямо со стогн, давших ему прозвище. Старая кольчуга, облезлые сапоги. Потрёпанная накидка, измаранная грязью и ржавчиной. В чертоге затихли разговоры, все смотрели на воеводу.

– Я к тебе, великий брат, лишь поклон отдать заглянул, – усмехаясь в усы, проговорил Гайдияр. – Не всем же праздновать, когда в городе кошельки режут и воровские сговоры учиняют.

Галуха поднял упавшую дудку, но забыл, что с ней делать. Вцепился, как тонущий в протянутое весло. Взгляд метался по сторонам.

Эрелис невозмутимо указал на подушки:

– Присядь с нами, хранитель города, отважный брат и любимый друг мой. Дай себе отдых среди бескрайних трудов.

Гайдияр не заставил упрашивать. Сел, с удовольствием вытянул ноги. Принял у Коршаковны тонкий фойрегский кубок.

– Ты, старший брат, видишь суть: труды мои бесконечны. Люди не спешат предаться добру, а верных сподвижников раз-два и обчёлся… Ты ещё убедишься, как тяжко, когда изменяют обласканные. Один знамя целует, потом чуть что – из войска бежит. Другому даёшь кров, пускаешь к столу, а он уже завтра в чужие руки глядит. Ищет, где жирней подачка перепадёт… Что же, старший брат, твой гудец так долго молчит? Прикажи, пусть играет. Без песен вино скучно и лакомства не сладки.

С удовольствием откусил рыбного пирога, запил щедрым глотком.

– Продолжай, любезный Галуха, – сказал Эрелис.

«Продолжай! – мысленно взмолился Ознобиша. – Закрой глаза и продолжай! Здесь нет ни души, ты лишь упражняешься!»

Его собственный первый день в Выскиреге. Порядчики, бутырка, тень Лихаря. Другой день, поближе. Вскинутые щиты… голова на колу, шкура на воротах расправы… Великая, древняя, грозная власть. Беспощадная, если нечаянно потревожить.

Под взглядами всего выхода несчастный игрец поднёс дудку к губам. Зажмурился. Начал самую простую попевку, которую, пожалуй, сыграл бы и Ознобиша. Довёл до середины… сбился. Вздрогнул, словно стрелу поймав. Выправился, доиграл. Начал сызнова. Нежная, трогающая сердце голосница звучала отрывисто, обречённо. Гайдияр похваливал вино, весело рассказывал какой-то уличный случай. На Галуху больно было смотреть. Ознобиша нутром чувствовал, что́ будет дальше. Игрец сбился опять. На том же месте. Выправился, продолжил.