Мария Семенова – Царский витязь. Том 1 (страница 108)

– А… что?

Летень смотрел тревожно.

Жогушка из-за спины брата показал ему гусли.

– Лечить… – повторил увечный. – Да…

И не стал противиться, когда братья взяли его за плечи, уложили, повернули вниз лицом. Сам сдвинул тюфячок, вытянулся ничком на голой доске…

Усмехнулся.

Витязю, поди, плохо верилось, что именно Светел его вытянул, вызвал из небытия. Разве спасибо сказать тетивам струн, помнившим руку Крыла. Бросили стрелы гулов, случайно отозвались чужим неуклюжим перстам… Чтобы те же пятерни, да с захудалыми гусельками, возмогли толку добиться – верилось ещё меньше.

Значит, опять вредного мальчишку терпи. Взялся мучить, и не отделаешься.

Светел нахмурился, разогнал неподобные мысли. С такими лиходеям без боя нажитое отдавать. Он ладонью разгладил балахон на плечах Летеня. Положил гусли ему между лопаток. Витязь немного повернул голову, вздохнул. Сказал вдруг:

– Так-то лёжа, гору сверну.

Светел взялся за струны. Повёл песню Крыла, перенятую в Торожихе. Правда, слезливые глупости про девок, любовь и тайные встречи из памяти почти все разлетелись. Осталась лишь голосница, богатая на прежде неведомые приёмы.

Жогушка спросил шёпотом:

– Напёрсток подать?

Твёрдый роговой коготок позволял менять звучание струн.

Светел мотнул головой. Это он сперва дураком был. Хотел ручей из земли выкопать, если дороге мешает. Потом оставил гусли насиловать. Ручей ведь перепрыгнуть можно. Мостик выстроить. По камешкам одолеть. Вовсе стороной обойти…

Крыло бы теперь не сразу свою песню признал. Какие свидания-целования? Гусли вызванивали мрачновато и строго. По-воински. Насколько Светел себе воинскую гудьбу представлял.

– Вот бы ты, дядька Летень, про Крыла мне поведал… Как вышло, что гусли осиротели?

Он расспрашивал дружинных. Что с Крылом, заболел? Руки поморозил? В бою смертью убили?.. Кмети отмалчивались. «Твоё дело сторона», – сказал Косохлёст. Сеггар, конечно, дал подзатыльник невеже, но больше для виду. Когда Светел подступил к нему самому – как не услышал.

Летень удобнее повернул голову, невпопад молвил:

– Славно…

Чтобы радоваться гуслям, слух не надобен. Звуковые трепеты отдаются в груди, становой хребет сам поёт как струна, разносит гулы от пяток до маковки. И оно, тело, будто новую кожу после мыльни примерив, насвеже узнаёт, ощущает, собирает себя. Ярче разгорается огонёк, веселей ходит сердце, живым током гуляет кровь…

Жогушка увидел, как тонкое, невесомое сияние озарило волосы брата. Золотом окутало плечи. Медленно потекло по рукам.

…А Светела вдруг осенило: мораничи!!! Мораничи Крыла истребили! Не уберёг воевода. Недоглядел. А те подползли, в ночи неприметные. Вот тебе, Крыло, за гусельный звон! За правду, за гордые и весёлые песни! За свет, что по свету искрами нёс! За то, наконец, что девки любили, в очи синие заглядывались…

Наслали на него… Ворона какого-нибудь…

Зря ли Сеггар с дружиной умолкли и гнать перестали, когда Светел перед ними злых мораничей помянул!

…Пальцы знай вышагивали по струнам. Низы горестно рокотали, задавая меру погребальному шествию. Гудели суровой поступью воинов, помнивших солнце. Верхи рвались к небу вихрями святого огня. Возносили душу Крыла. Возжигали светочи его песен…

Когда скрипнула дверь, Светел не сразу открыл глаза. Наконец обернулся. У порога стояла Равдуша.

Он успел привычно решить: сейчас укорит. Не делом дитятко балуется. В гусли играет вместо того, чтобы лыжи строгать, дрова носить, к зелёному пруду чунки лишние вытащить… Эта мысль жила полмгновения. Глаза матери были круглыми от испуга.

– Ой, – пискнул Жогушка.

Светел глянул вниз и самым последним узрел то, что заметили братёнок и мать.

Из уха Летеня, из ноздрей, даже из уголка левого глаза исторгалась жижа. Вроде той, что скапливается в мешочке старого затёка, пухнет, синеет сквозь кожу. Нежидь выползала по капле, медленно густела на досках.

Долгое мгновение сменилось очень скорым бегом событий.

– Что творишь!.. – ахнула Равдуша. Устремилась вперёд, спасать Летеня от нерадивого сына. – Опять раны развередил, мозг ушами течёт!..

Светел кубарем свергся с гордых высот. Дитё бездельное, от рук отбоиш. Какая дружина тебе, какое что… Гусли жалобно тренькнули, он отдёрнул их, шарахнулся сам. С гневными слезами скверные шутки. Как выхватит досадное орудьишко, как в стенку метнёт!

Может, Равдуша и хотела так поступить, но вперёд её рук поспела костлявая пятерня. Поймала запястье Светела, сжала на удивление сильно. Потянула обратно. Притиснула деревянный открылок к толстой кости за ухом.

– Гуди, малый… что перестал?

Светел покосился на мать. Равдуша стояла, прижав ладони ко рту.

Скверно это, когда семье за столом не собраться. Из рук вон скверно.

Если каждый сам по себе, и стол не престол, и дом не храм.

Присев у печи, Ерга Корениха смотрела на внуков, чинно опускавших ложки в горшок. Светел давно и по праву держал за столом великое место. Хозяин, кормилец! Жогушка, как надлежит младшенькому, – в самом низу. Равдуша осталась в малой избе. Мало ли что Летень улыбаясь заснул. Вдруг с той же улыбкой совсем дышать перестанет?

Так когда-то сама Ерга над мужем сидела. Забега́ли дружные внуки, льнули к слёгшему деду. Единец глаза открывал… всё реже и реже. Ни дня в жизни он не праздновал, не складывал рук. Прилёг вот отдохнуть наконец.

Вчера было дело. Только вчера.

Садился во главе стола могучий сын. Своих сынов подзывал. И нерушимо крепок был дом. Чего старой бабке ещё ждать, чего желать? Разве правнукам в глазки ясные заглянуть?

Дождалась. Пожалела, что мужа одного к родителям отпустила.

Не засиделся любимый сынок на лавке дубовой. Споткнулся. Ушёл, словечка последнего не сказав.

И Скварушка двенадцатилетним себя помнить велел.

А назавтра что будет?

«Замешкалась на свете старуха. Пора честь знать. Может, внука на мостике догоню…»

– Бабушка… Не журись!

Корениха вздохнула, очнулась. Жогушка смотрел снизу вверх. Впрозелень голубые глаза, подвижные брови домиком, жалостным и смешным. Только левая без поперечной зарубки. И старшенький рядом. Совсем возмужалый. Скулы веснушками облепило, в жарых кудрях сияние от лучины… Сама жизнь…

Корениха оперлась на его руку, встала. Дотянулась, разворошила на полатях мягкие одеяла. Вытащила плетёную суму:

– Возьми, Светелко. Беспамятная стала, как положила, так за хлопотами и покинула. Не обессудь уж.

Он взял лёгкую суму, недоумённо хмурясь, тронул верёвочные завязки. Чуть не отдёрнул руку, когда внутри приглушённо звякнуло.

– Это что?

– Это тебе в Торожиху подарочек принесли, да самого не застали.

– Кто не застал?

– Дедушка один, сказывали.

Корениха улыбалась. Парень вдруг что-то понял, догадался, щёки залил неудержимый румянец. Жогушка тянулся на цыпочки, вперёд брата заглядывал под камышовую крышку.

Светел хотел говорить, сглотнул, кашлянул… сел на лавку. Вытянул себе на колени обманчиво-хрупкую снасть. Стал молча смотреть. Медовые палубки… тёмные благородные стенки…

Солнечные лучи струн.

Ему довольно смутно помнился исцарапанный, растерявший исконную роскошь снарядец Кербоги. И очень ярко – пернатые гусли Крыла с бурым следом, хранимым в резной пазухе.

Эти… этим не было ни названия, ни цены.

Тонкий дух настоящего воска, втёртого в дерево.

Голосник в виде птицы, указующей путь облакам.

Вызолоченная бронза, готовая отозваться небесными голосами…