Мария Семенова – Там, где лес не растет (страница 36)

Это был вызов. Но грош цена рассказчику, которого подобный вызов застанет врасплох!

– Позже мы с батюшкой долго рассуждали об этом, – потупился Коренга. – Мы попробовали расспросить несчастного симурана о его судьбе, ведь симураны умеют разговаривать с людьми, которых изберут себе в собеседники… но он нам не ответил. Тогда мой батюшка решил, что кобель, должно быть, не смог защитить наездника и, виня себя, принял участь, которую уготовили ему злые жители погоста. Мы думаем, он просто не стал звать на помощь, хотя и мог. Он был волен решать, но наши сердца кричали криком от жалости. Я гладил изувеченного летуна и готов был проклясть лесную тропу, свернув на которую мы вышли к тому неблагому погосту и встретили подобное горе… Но мы ведь – дети Кокорины, лесные тропы куда не надо нас не выводят! И вот мой батюшка сказал мне разумное слово: надо, мол, поблюсти с ним нашу суку, чтобы получилось потомство. А после – помочь ему избавиться от тягостного бытия… Мы снова попытались заговорить с симураном, и на этот раз он нам ответил. Он согласился…

Эврих перевёл.

– Мы – дети Кокорины, – упрямо повторил Коренга. – Лес подсказывает нам яркие краски для тканей и маслянистые соки, чтобы обувь не расползалась от сырости. Мы знаем, как найти в чаще лекарства от девяноста девяти хворей и чем намазать стрелу, чтобы добытый зверь засыпал, не испытывая мучений. Мой батюшка составил яд и закопал его в землю там, где мог достать симуран. Симуран же сказал нам, что непременно почувствует рождение щенка и тогда выроет яд… – Коренга помолчал. Потом кивнул на Торона: – Он очень похож на отца…

Эврих перевёл. Государь конис тоже некоторое время молчал, откинувшись на подушки. Потом вымолвил:

– Ты упомянул, что семь лет назад ничем не отличался от других сорванцов. Я тебя правильно понял?

– Да, государь мой, – кивнул Коренга. – Я заболел в тот день, когда родился щенок, а симуран выкопал яд. Должно быть, мы всё-таки приняли кару за то, что поднесли смерть небесному зверю. Я остался без ног, а Торон, хотя и крылат, летать не умеет.

– Нет худшей кары для отца, чем наказанное потомство… – проговорил Альпин задумчиво.

Эврих же заметил:

– Твой пёс не выглядит семилетним, венн. Он гораздо моложе.

Коренга развёл руками.

– Он ведь мешанец. Его и мамка в брюхе носила не два месяца, а полгода.

– Что же привело тебя в Нарлак? – спросил конис. – Ошибусь ли, предположив, что ты хочешь показать своего кобеля виллам и спросить их совета, как ему выучиться летать?.. Но что побудило тебя предаться тяготам и опасностям морского путешествия, не говоря уже о Змеевом Следе, когда ты мог попасть в горный край непосредственно из своей страны? Тебе было бы достаточно держать путь всё время на юг…

Коренга не задержался с ответом.

– У нас, – сказал он, – полагают, будто в пределах страны, счастливо пребывающей под твоей рукой, укрывается от людских глаз великий лекарь и мудрец – Зелхат Мельсинский…

Эврих с размаху огрел себя ладонью по голому, не укрытому штанами колену. Коренга даже вздрогнул от неожиданности.

– Горе всякому, кто вздумает недооценивать венна! – вырвалось у арранта. Если Коренга что-нибудь понимал, учёный был теперь гораздо менее склонен видеть в нём скорбное подобие кого-то, кого ему довелось знать годы назад. А Эврих продолжал: – У вас в лесных дебрях сделали те же выводы, к которым пришёл и я сам!.. Ты, верно, надеешься, что великий Зелхат сумеет вылечить твои ноги?

– Да, – сказал Коренга. – Я надеюсь.

– Велико же намерение Зелхата оградить свою тайну, если он вправду жив и находится в моей стране, а я об этом ведать не ведаю, – проговорил конис. – Ты, Коренга, славно развлёк меня у этого костра и, право, согрел мою душу истинным переживанием. Могу ли я чем-нибудь отблагодарить тебя за рассказ?

…Так-то: знать бы с утра, что вечером предстанешь перед могущественным владыкой, да ещё и сумеешь снискать его расположение! Коренга подумал: вот оно и закончилось, его нелёгкое и опасное странствие.

– Не разгневаешься ли ты, государь, – спросил он, – на дерзнувшего расспросить о судьбе юного мастера Иннори, которого тебе некогда было угодно приблизить и всячески обласкать?

Конис ответил:

– Вышивальщик Иннори творит вещи, которые ласкают зрачок и осеняют сердце добром. Счастлив вождь, коему среди его подданных ниспослан подобный умелец… – Тут Альпин едва заметно усмехнулся углом рта. – Он поныне живёт в моём доме, как сын у заботливого отца. А почему ты спрашиваешь, венн? Неужели даже в ваших лесах успели прослышать о его мастерстве?

– Правду молвить, слава Иннори до нас ещё не добралась, – сказал Коренга. И пояснил, отчего-то смутившись: – Я говорил тебе, что по пути сюда мы встретили почтенного дедушку… Его приёмная внучка любила Иннори, когда они были детьми, но потом их разлучили. Эта девушка зовётся Тикирой, она красива, умна и очень отважна…

Конис вдруг рассмеялся.

– Так вот почему мой Иннори все свои вышивки, где только кстати приходится, украшает изображением козочки!.. Что же, спустя несколько дней мы, попечением Священного Огня, вернёмся в столицу, и пусть добродетельная Тикира без промедления приходит повидать своего знакомца… А теперь, брат мой Баерган и любезные гости, я вас покину. Не хочу, чтобы в дальних краях потешались над моими купцами, пеняя им, будто конис Нарлака засыпает прямо над угощением!..

Глава 42

Беда от длинного языка

Дорога обратно всегда кажется короче дороги «туда». Всегда – но не в тот раз. Путь от своего костерка до шатра кониса Коренга проделал, ведомый Кайрагеллом и стражниками, и мысли его были заняты предстоявшей встречей с великим правителем, а вовсе не тем, как запомнить дорогу. Теперь – что с ним редко бывало – он пробирался назад, точно по незнакомому месту, и люди, возившиеся у костров, казались ему впервые увиденными, хотя мимо каждого из них он точно ехал некоторое время назад. Уверенно шагал только Торон. Коренга всё время думал о том, что кобель, без сомнения, сам привёз бы его назад, только дай ему волю и держись крепче за поводок. Ещё он тайно прикидывал, сколько человек из числа застигнутых бедствием честно вернёт розданные конисом одеяла и котелки, а сколько предпочтёт утаить.

Коренга думал и о многом другом, но не замечать мрачное молчание Эории делалось всё труднее. Почему-то Коренгу брал дурнотный ужас даже от мысли, чтобы заговорить с ней об этом. Он открыл рот и сказал:

– Я вижу, ты сердишься на меня, госпожа. Скажи, чем я провинился, чтобы я мог попытаться вернуть твоё расположение!

Хотя на самом деле он знал, в чём дело. Или, по крайней мере, догадывался.

Сегванка молчала ещё некоторое время, заставив Коренгу вспомнить о плотно придавленной камнем крышке котла, под которой беснуется кипяток. Потом она ядовито бросила:

– У нас на Островах мало кого презирают так, как лжецов. Я думала, уж у тебя-то, венн, один язык во рту!

Коренга смиренно отмолвил:

– Если бы тебя, госпожа, каждый встречный-поперечный брался допрашивать, где ты ноги оставила да откуда у твоего пса крылья, ты бы тоже три языка отрастила. Если не семь…

Эория даже остановилась.

– Ты сейчас говорил о вдовстве своего батюшки! А мне баял, будто твоя мать жива и здорова! И даже сразу узнает, если с тобой что-то случится!

Коренга ответил:

– Мать благословила меня рассказывать так, как будет удобней.

– Добрый сын должен трижды подумать, как распорядиться подобным благословением! Ты же говорил о ней как о мёртвой! Тем самым ты желал ей умереть!

– Может, по твоей вере это и так, а по нашей – наоборот, – сказал Коренга. – Незваная Гостья подслушает мои речи и не пойдёт за матерью, думая, будто та уже у Неё.

Сегванка огрызнулась:

– Откуда мне знать, может, ты и это прямо сейчас выдумал!

Коренга хмуро проговорил:

– Не бралась бы ты, госпожа, нас с матерью друг от дружки оборонять.

Эория яростно заскребла ногтями левый висок.

– Да какое мне дело до тебя, венн! И до того, который язык у тебя настоящий, а какие поддельные! Кто раз солгал… да ещё – в глаза человеку, который обогрел тебя у огня и хлебом накормил… тому веры у меня больше нет! И до века не будет!

Коренгу охватило ощущение дурной необратимости происходившего. Саночки стронулись с места и, набирая разгон, скользили под горку, и бесполезно было цеплять горстями несущийся мимо снег. Уже ничто не зависело от того, промолчит он сейчас или что-нибудь скажет, и Коренга сказал:

– Мне тоже нет дела до пятен на мешке, в котором утонул Ириллир!

Он увидел, как окаменело лицо сегванки. Он имел в виду всего лишь намекнуть ей, что она тоже не всё о себе рассказала; а зря ли говаривали у него дома, будто правда с отрезанным краем – кривде двоюродная сестра. Но мало ли что он имел в виду! На деле оказалось – ткнул пальцем прямо в живое, туда, где не было кожи. Коренга стал ждать, чтобы Эория вспылила и быстрым шагом ушла вперёд, оставив его в одиночку петлять на медлительной тележке по обширному стану, но она не ушла. Мало того! Когда дорогу им неожиданно заступил какой-то человек, успевший неведомо где раздобыть и налакаться хмельного, Эория тотчас оказалась между ним и Коренгой. И так зыркнула на пьянчужку, что тот вмиг утратил охоту буянить и тихо убрался в сторонку.