Мария Семенова – Там, где лес не растет (страница 33)

– Имя, которым ты меня зовёшь, в самом деле аррантское, – сказала Эория. – Оно значит «Южный Ветер». У моих братьев тоже по два имени, одно сегванское, другое аррантское, потому что наша мать была из Аррантиады. Она рано умерла, я плохо помню её, но отец говорит, я на неё очень похожа. Поэтому все меня только Эорией и зовут… А ты чем там занят, венн? Для чего портишь игрушку?

У Коренги на коленях лежала с отнятыми крыльями его летучая птица, вынутая из короба. Он подогрел немного клея в берестяном бурачке[48] и теперь отдирал от лубяных косточек прозрачные пузырные перья.

– Я не порчу, – сказал он. – Я её не затем из дому вёз, чтобы игрой скуку растешивать. Это мне рукоделие некончаемое. Как девке – носки распускать и вязать, пока не выйдут по замыслу!

Он подтянул крепкую нитку, давая крылу новый изгиб, и присмотрелся против света. О том, что к работе подтолкнул сон, в котором его руки-крылья так ловко направляли парящий полёт, он упоминать не стал, постеснялся.

Старик Тикарам, вроде бы устало дремавший около своего пестеря, приподнял голову и зорко, внимательно посмотрел на лубяное крыло в руках Коренги. Молодому венну показалось даже, что старец готов был ему что-то сказать, посоветовать, но нет. Тикарам лишь зябко поправил плащ и снова опустил голову на руку.

– Не всякому морскому сегвану рожает детей аррантская красавица, – сказал Шатун, сидевший по ту сторону костра. – Доведётся ли узнать, как так получилось?

Эория задумчиво смотрела в огонь.

– Тайна невелика, – проговорила она. – Отец моей матери был торговец из Каври и ходил по морям на собственном корабле. Людям кажется, что арранты крепко владеют мореходным искусством и только нам, сегванам, в нём уступают. Нам море дом родной, а они в нём гости, хотя и досужие[49]. Мой аррантский дед даже возил с собой жену и дочку на выданье и не считал, что это слишком опасно. Торговцы часто так поступают, чтобы не разлучаться с семьёй. И бывает, что одному купцу помогает толковый сын, а другого сопровождает заботливая дочь… если, конечно, у них вырастают правильные дети. И когда купцы сходятся в харчевне на пристани где-нибудь в далёком краю, между ними нередко затеваются разговоры о свадьбе. Многие купцы друг другу родня, так что в Аррантиаде их порой даже чтут за особое племя. Такой гость торговый куда ни приедет, всюду найдёт и лабаз для товаров, и помощь в беде. Мой дед уже присматривал младшей дочери хорошего жениха – из своих, конечно. Но однажды в Тин-Вилене за соседний стол сели сегваны во главе с молодым предводителем. Они разговорились, и вождь пригласил деда посмотреть свою «косатку»…

«Которая называлась „Поморник“», – дополнил про себя Коренга. По его мнению, Эория говорила очень занятно и складно, являя столь ценимое морским народом умение обращаться со словом. Коренга поневоле вспомнил, как сам врал о себе её грозному батюшке, лёжа на палубе корабля, и задумался, много ли правды было в рассказе сегванки. Кто поручится, что у неё не были, как у него самого, заготовлены на каждый случай разные баснословные повести?..

Так-то оно так, но Коренге упорно казалось, будто Эория говорила бесподмесную правду. Его взяла злая обида на себя и на своё родовое наследие, не дававшее ему говорить о себе открыто и свободно, как говорила она. Потом он обратил внимание, что она не упоминала ни имени отца, ни того, что он был кунсом, и странным образом утешился.

А Эория продолжала:

– Деду понравился и корабль, и сам предводитель, и он стал думать, что от такого родства мог бы быть прок, потому что для аррантского купца первый страх – встретить в море боевую «косатку». Да и дочка с молодого морехода прямо глаз не сводила…

Коренга попробовал представить себе кунса Чугушегга молодым, весёлым и без седины в бороде. Ему невольно подумалось, что аррантскую девчонку вполне можно было понять.

– Так поженились мои мать и отец, – сказала Эория. – Но длиннобородому Храмну было угодно, чтобы корабль деда разбился всего два года спустя. Братьям матери оказалось довольно товаров, которые им привозили из Шо-Ситайна и Мономатаны. Они не захотели торговать с Островами, и отец перестал с ними знаться. А мать умерла, когда мне было три зимы от роду. Вот и вышло, что у нас с братьями аррантского одни только имена и остались.

Старик Тикарам снова приподнял голову. В его взгляде, устремлённом на воительницу, Коренге почудилась жалость.

– Скажи, дитя, – проговорил старец, – твоей матери, выросшей в солнечной Аррантиаде, в тени оливковых рощ, наверное, холодно было среди туманных льдов и снегов?

Эория усмехнулась.

– Ты ошибаешься, – ответила она, – если думаешь, будто она простудилась в метель или утонула в проруби. Отец говорил, наш мороз только разжигал её щёки румянцем, а ветер с океана давал весёлый блеск глазам. Да, оливы у нас не растут, но никто лучше матери не выучился делать клюквенный мёд и подавать его к рыбе… Однажды она просто уснула и не проснулась. На ней не было знака болезни, она лежала и улыбалась, только маленькое пятнышко синело вот здесь. – Эория указала пальцем на середину лба. – Тогда отец вспомнил, что она часто тёрла рукой лоб, как будто у неё устали глаза. Никто не знает наперёд, какая судьба постигнет его. И когда это случится.

Глава 38

Шатун

Она замолчала. Коренга понял, что тайна мешка, в котором утопили Ириллира, сегодня не будет раскрыта ему. А может, так вообще и ускользнёт от его любопытства. И конечно, лучший способ ничего не узнать – это пуститься в немедленные расспросы.

От котла поднимался упоительный запах. Алавзора поднесла к губам черпак, проверяя, готово ли хлёбово. Коренга ощутил, как рот наполняет слюна. Он даже не сразу обратил внимание на троих вооружённых людей, уверенно шагавших к ним между кострами.

А те подошли и остановились, и старший, кряжистый, седовласый, с красной рожей могучего забулдыги, ткнул в сторону молодого венна ратовищем[50] короткого копья.

– Ты! – рявкнул он так, словно только что уличил Коренгу самое меньшее в покраже. – С нами пойдёшь!

Торон с глухим рыком взметнулся на ноги. Никому не было позволено кричать на хозяина или тыкать в него палкой! Копьё в руках сердитого воина мгновенно перевернулось к зверю желе́зком[51]. Но ещё быстрей, непонятно как, между ними поднялся Шатун. Эория отстала всего на долю мгновения, только потому, что сидела к подошедшим спиной. У другого плеча Шатуна встала Тикира. И даже знатная «стряпуха» перехватила черпак, будто собираясь плескать в кого-то горячим. Они заслонили собой ошалевшего, напуганного и благодарного Коренгу, которому только и осталось схватить Торона за ошейник да покрепче держать.

– С дороги! – взревел воин с копьём.

– А ты всё такой же, Кайрагелл, – неожиданно спокойно и вроде даже насмешливо проговорил Шатун. – Лужёная глотка и бездонное брюхо. Сорок лет Альпину служишь, а простой вещи так и не уразумел. Если он велел кого привести, не обязательно же взашей волочь…

Копейщик крутанулся к нему, привычно намереваясь смести со своего пути нечаянную помеху. Шатун не двинулся с места, но все руки с оружием вдруг опустились.

– Ой, – как-то вполне по-бабьи выговорил воин. Всплеснул руками и… взял бухнулся перед Шатуном, да не на одно колено, как Перекат перед Эорией, а на оба. – Да как же это… Во имя Остывших Углей, засунутых кому не надо неизвестно куда… Господин мой Баерган, не может же быть, чтобы это в самом деле ты к нам вернулся? Да облепит меня Мокрая Зола и завяжет мне что не надо узлом… радость-то какая!

Оба его спутника последовали за старшиной на колени, и от соседних костров стали оглядываться.

Шатун вздохнул. Кажется, он предпочёл бы, чтобы его подольше не узнавали. Он спросил:

– Зачем брату понадобился этот человек?

«Брату?..» Коренга таращил глаза, до него, как и до всех, медленно доходило, чьим братом в действительности оказался Шатун. Только госпожа Алавзора чуть улыбнулась, опуская черпак в котёл. В её улыбке странным образом смешались лукавство и грусть. Уж конечно, она давно признала человека, которому двадцать лет назад собиралась согреть брачные войлоки. А теперь тропка, по которой они несколько дней шли об руку, снова прибежала к порогу привычной, устоявшейся жизни. И обоим не очень-то хотелось переступать этот порог, да что сделаешь?

– Он… того, – ответил Кайрагелл. – Прибежал человечишко, весь словно лишаем побитый, и давай сказывать, будто объявилась диковина: паренёк с крылатой собакой. Ну, государь и велел привести… Покажу, говорит, своему арранту учёному, позабавлю, уж больно тот до таких диковин охоч… Радость-то, радость какая, господин Баерган…

«Лишаем побитый?.. Крадун! – сообразил Коренга. И мысленно сжал кулаки: – Ох, встречу, не пожалею…»

– Тебе, Кайрагелл, равных нет на потопе да на пожаре, – усмехнулся Шатун. – Ну, ещё за выпивкой в кабаке. Если б ты при всём том с мирным народом не как с ворьём разговаривал… да тебя, видно, уже не переделаешь. Что ж, пошли.

Глава 39

Государь Альпин

Братья оказались на диво похожими. Разве что у старшего, некогда беспутного, лицо было широкое и сильное, а у младшего – тонкое, точёное, резкое. А так черты казали себя одни и те же. И ещё: у обоих в мельчайшей игре этих черт, в движении губ некоторым образом угадывалась непреклонная воля. Только у государя Альпина наследную силу проявила и отточила доставшаяся ему власть над целым народом, а у Шатуна она пребывала как бы под спудом, таилась, точно искра в кремне. Он сумел обрести всего лишь власть над собой; но кто скажет, что даётся трудней?