Мария Семенова – Славянское фэнтези (страница 78)
— Похорошела ты, Машенька, вытянулась, повзрослела, — радовалась Печечка. — Прямо красавица. А глазищи, глазищи-то!.. — Помялась, помаялась, но всё же спросила, застенчиво так: — Скажи, не томи душу… ты пироги печь умеешь? Или хоть кашку сварить? А то с тоски дрова отборные не милы…
— Всё умею! — успокоила её Машенька. — Всему матушка научила.
И стали они жить-поживать, добра наживать.
Ваня с Гоблином брёвна тесали, Гоша объяснял, как правильно избу ладить-рядить, Машенька на всех стряпала, Корноухий стерёг. Мало-помалу начал подниматься кругом Печечки новый дом… И то сказать, с чего всему начинаться, если не с печки?
Скоро стали люди поговаривать о новой деревеньке в один двор. Первым приехал из города родной брат Игната, того самого молодожёна несчастливого. Сперва в гости, потом — насовсем решил перебраться, рядом отстроиться. И не просто так переехал, привёз с собой старого-престарого дедушку, что сто лет назад с друзьями-соратниками злого Змея отваживал. «Не хочу, — сказал дедушка, — в душном городе помирать, подышу родным воздухом напоследок!» В новом доме, однако, помирать ему совсем расхотелось, ожил стари-нушка, взялся посиживать на крутом берегу, из-под руки смотреть, не видать ли супостата чешуйчатого.
За первыми поселенцами потянулись другие, да всё работящий, крепкий народ. Как-то заглянули Избранники, стали речи говорить, обещания обещать, а только слушать их никто особо не стал. Налили заезжим гостям по чарочке из заветного пузыря и выпроводили вежливо. Зачем чьи-то обещания, когда свои руки есть и голова на плечах?
Год прошёл, другой миновал, а там и ещё…
Сказывают, Гоблин съездил на родину, но скоро вернулся. У них там зимой слякотно, а в зябких каменных домах — сплошные камины. Вот он и заскучал без русских морозов, без чистого снега под солнцем, без уютного избяного тепла.
Ванечка телеги проезжие чинил, колёса на оси насаживал, и колёса те до тридесятого королевства докатывались безбедно. Даром ли он в кибитке рос кочевой, отцову науку перенимал!
Машенька узоры радужные вышивала, и люди, на те узоры поглядев, ссориться переставали.
Печечка раздобрела в щедрых трудах, налилась статью-достоинством, превратилась из робкой Печечки в молодую справную Печку. Иногда только принимала она роздых — когда Ванечка растапливал во дворе очажок и жарил мясо на прутиках. Называлось лакомство степным словом «шашлык», многие в деревне выучились его готовить, но так вкусно, как у Ванечки, всё равно ни у кого не получалось.
Разрослась Яблонька, перестала зайцев страшиться, принялась сочными яблоками добрых людей радовать. Гоша холил её, Гоблин с Корноухим дичь промышляли, зайцев тех самых…
А Ванечка с Машенькой надумали свадьбу сыграть.
Чтоб никто не шептался, дескать, долго жених и невеста под одним кровом жили, по-братски, по-сестрински из одной печки хлеб ели, гоже ли, мол, после этого да за свадебку, — Ванечка к соседу сходил, к тому самому Игнатову брату, ударил челом его Печке, которую когда-то выкладывать помогал.
— Пособи, государыня! Назови своим, прими в семью, чтобы я к Машеньке посвататься мог, да?
Распахнула ему Печка тёплое горнило, впустила, выпустила, хозяин дома его братом назвал, а старый дедушка — внуком. Поклонился им Ванечка и пошёл к своей Машеньке — счастливый жених.
И вот, только-только собрались за столом весёлые гости (почитай, вся деревня на свадьбу дружно пришла), как вдруг ощетинился, зарычал Корноухий:
— Беда, хозяин! Беда!
Вскочил дедушка, ткнул суковатой палкой в небеса:
— Летит, растудыть его тридцать три раза! Летит нечисть поганая!
Подхватились гости, задрали головы кверху… И правда загудело-заревело вдали, наметилась между облаками зловещая чёрная точка. Увидело, знать, страшилище новенькие избы, почуяло ладную жизнь — и, как у нечисти водится, позарилось людское счастье нарушить.
Стиснул Ванечка старинный кинжал, вскрикнул гортанно… Да против Змея много ли проку и от храбрости его, и от кинжала?
— Без паники! — скомандовал дедушка, и на груди ладным звоном откликнулись ордена, ради свадьбы надетые. — Меня слушай, ребята! Живо тащите сюда заветный пузырь! Как скажу — быстро в Печку швыряйте и заслонку крепче держите!..
Сказано — сделано. Бегом принесли прозрачную скляницу, вынули пробку…
«Что-то будет! — поняла Печка. И собрала воедино весь жар, а жар, надо молвить, о ту пору стоял в ней знатный. — Не дадимся Змею проклятому! Один дом я через него потеряла, второй — рассыплюсь, а отстою!»
С воем падал Змей на деревню. Разевал страшную пасть, вбирал воздух, готовился выпустить огненную струю…
— Пли!!! — закричал дедушка. — То есть кидай!!!
Кинул Ванечка в горячую топку заветный пузырь.
Хорошо кинул. Так и брызнули по раскалённому поду маленькие осколки.
Гоблин могучими лапами заслонку к устью прижал…
И миг спустя Печка почувствовала, как растёт, надувается внутри неё невыносимо яростный огненный шар.
— ВВВУXXX! — выдохнула она сквозь трубу.
Трёхсаженный столб пламени — прямо Змеищу лютому в раскрытую пасть.
Втянув Змей вместе с воздухом калёный Печечкин гнев…
И взорвался. Знать, своя огненная сила уже в самой глотке была, всё вместе и полыхнуло.
— Сдетонировал, — погладил бороду дедушка. — Учись, молодёжь!
Осыпался Змей Горыныч чёрной копотью на деревню и на поля… На древний дуб, горевавший над пепелищем… Прошумел летний дождик и смыл нечистую копоть. И зазеленели на дубе молоденькие листочки, а пепелище в одночасье процвело незабудками, вставшими на холмиках прежних печей…
С тех пор, сказывают, деревня у речки живёт спокойно и счастливо. Детей растит, землю пашет, оттого на столах и щи с пирогами не переводятся. И Ванечка с Машенькой живы-здоровы… Что не жить, если избы своими руками слажены, а в избах Печки не гаснут?
Вадим Калашов
ПРОКЛЯТИЕ
Он всю жизнь имел дело с деньгами, но никогда не видел столько золота. Он сказал бы: «Глазам своим не верю», если бы одна его глазница не была пустой, как мошна пьяницы. Что и говорить, сейчас он был счастлив, по-настоящему счастлив.
Карта старого Филиппа не обманула, и Феодор Корий Гинсавр, он же Феодор Кинтарийский, он же Феодор Отважный, он же Кривой Купец, он же Кинтарийский Циклоп, в одночасье обрёл небывалое богатство, хотя и раньше был не бедным человеком.
Он стоял на палубе корабля, пил роскошное вино, по обычаю предков разбавив его родниковой водой, и наблюдал, как гребцы, превратившиеся на время в носильщиков, подобно муравьям, снуют между пещерой и трюмом второго судна, перенося на крепких спинах тяжёлые сундуки с золотыми монетами. Глупец сейчас бы топтался возле пещеры и следил, чтобы ни одна монетка не пропала. Феодор Кинтарийский не таков. Богатство Кривого Купца оттого и не уставало расти, что, гоняясь за ним, он никогда не терял разума. Ну сколько может утаить полуголый носильщик от хозяина?.. Три, может быть, четыре монеты. Если кто-то решится так поступить, то с Феодора Гинсавра не убудет, и это не повод оскорблять недоверием тех, чьё сердце преданно, а помыслы чисты.
Многие его друзья из партии прасинов, такие же, как он, купцы, так не думают. Они презирают гребцов и матросов, относятся к ним как к рабам, словно Мессия девять веков назад не говорил, что рабы — мы все, перед лицом одного Всемогущего Господа.
Они другие, не такие, как он, хотя и носят того же цвета накидку, болеют на ипподроме за тех же возниц и занимаются тем же делом. Не раз и не два корабли Кинтарийского Циклопа ходили в дальний поход парус к парусу с их кораблями. Не раз и не два веслом к веслу пытались оторваться от грозных пиратов, а когда это не получалось, палуба к палубе принимали жестокий бой. Каждый такой поход завершался доброй пирушкой в хорошей таверне, пожертвованиями во славу Мессии и высокими ставками на ипподроме. И здесь они снова были вместе.
Познав коллег по ремеслу и друзей по партии и в трудную минуту и в светлый день, он имел право судить о них, а они о нём. Но если своё мнение Кривой Купец даже на пьяную голову предпочитал держать при себе, то его обоюдоглазые приятели, опорожнив наполовину амфору фалернского, не стеснялись выразить порицание некоторым его поступкам. Они пытались понять его мотивы, но Феодор Кинтарийский только посмеивался в ответ и хитро щурил единственный глаз.
Он и без пьяных расспросов в хорошей таверне знал, что его поведение иногда кажется друзьям странным. Знал, что, когда начнётся шторм, никто из них не выскочит на заливаемую дождём палубу, не скинет шёлковые одежды и не станет вместе с матросами убирать парус, подбадривая команду криками, перекрывающими гром. Знал, что, когда носильщики будут переносить груз с корабля, давшего течь, даже если счёт будет идти на мгновения, они заставят бегать с мешками по дрожащему мостику и матросов, и дружину, но сами даже пальцем не пошевелят. Знал, что, когда злая болезнь свалит половину гребцов, никого из них не увидишь за веслом, даже если в затылок дышат корабли пиратов.
Только он, Феодор, уроженец Кинтарии, прозванный Кривым Купцом, может поступиться ради пользы дела амбициями, и только он настолько отважен, что не отсиживается в трюме, пока на палубе наёмники из числа викингов или словенов рубятся с пиратской ордой, а своей бронзовой булавой и воодушевляющими криками зачастую решает исход сражения.