Мария Семенова – Славянское фэнтези (страница 67)
Носитель Серебряного Бобра не сбился с прогулочного спокойного шага и не обнажил клинок, даже когда путь ему загородили два оскаленных чуда со сгустками жёлтого пламени вместо глаз. Давясь клокочущим хрипом, твари всё плотнее вжимались в траву, всё круче выгибали спины, готовясь швырнуть себя навстречу приближающемуся человеку… и вдруг шатнулись в стороны, пропуская. Всего скорее, витязь даже не заметил их. Не заметил, потому что безотрывно смотрел на то, чему они его уступили.
Неспешно, уверенно надвигалось на него огромное (не меньше быка) чудовище — тускло-белесые комья выпученных бельм под гребнистым навесом лба, ощеренная заросль бивнеподобных клыков… морщинистое рыло вспучено толстым изогнутым рогом с каким-то мохнатым грязно-бурым наростом…
Чудовище…
Тварь…
Конь.
И всадник на этом коне. Белые, словно бы заиндевелые латы… Треплимые ветром словно бы заиндевелые волосы… Отрешённое матовое лицо — нелюдски застылое и нелюдски красивое… Настолько красивое, что красоту эту не портят даже рубцы, исполосовавшие щеку. Приметные рубцы — как бы четыре молнии. Одинаковые. В ряд.
Рыкнув, мотнуло головой корчащее из себя коня пустотное чудо, и витязь наконец взялся за меч (вызволенный из темницы ножен воронёный клинок тихо, но грозно зазвенел на ветру). Потому что от рывка уродливой головы растрепались бурые пряди, которыми залип грязный нарост на тварьем рогу.
Нарост…
Старческая отрубленная голова. Косматая, длиннобородая, сморщенная.
И вдруг показалось витязю… может, дёрганье набирающего разбег чудовища было тому виной… Так, иначе ли, а только показалось вдруг витязю, будто из чёрных ям высохших мёртвых глазниц плеснуло мучительной сумасшедшей болью и мучительной сумасшедшей надеждой.
И ещё показалось, будто тусклые отблески воронёного клинка мучительной сумасшедшей надеждой раздробились в стеклянных зрачках всадника, обеими руками которого уже широко размахнулся невиданный серебряно-льдистый меч.
Павел Молитвин
ПЯТНИСТЫЙ ЩАСВИРНУС
— …Ты когда-нибудь видал Пятнистого или
Травоядного Щасвирнуса у нас в Лесу?
— Нет, — сказал Пух, — ни-ко… Нет. Вот
Тигру я видел сейчас.
— Он нам ни к чему.
— Да, — сказал Пух, — я и сам так думал.
Сначала была боль, а потом долгое беспамятство. Сознание вернулось вместе с болью, и я вспомнил, что нахожусь в больнице, куда попал после пожара в подвале, где мы разводили и разваливали по бутылкам сомнительной очистки спирт. Его привозили в двадцатипятилитровых алюминиевых канистрах, и запах стоял такой, что впору закусывать. Сливы в нашем «цеху» постоянно засорялись, водка хлюпала под ногами, так что работали в резиновых сапогах, и никому, естественно, не приходило в голову закурить в помещении. А тем паче бросить окурок на пол.
Но рано или поздно незаряженное ружье выстрелит. И вчера — а может, уже позавчера? — тряпье, валявшееся в сенях нашего предприятия, вспыхнуло. Водка горит плохо, и если занялась ясным пламенем, то исключительно потому, что клиент наш, который всегда прав, получал градусы «с походом». Мы с Мишаней тоже получили свое. Остальные отделались легким испугом.
Мне стало совсем плохо, и я решил, что непременно сдохну. Если не от ожогов, то от боли. Но потом в больницу прорвалась моя вторая половина, и я получил укол, от которого мне резко захорошело. Боль ушла, и я попал в преддверие рая.
Из вереницы дивных картин запомнился залитый солнцем сад с множеством фонтанов, разбитый неподалеку от дворца, похожего на Тадж-Махал. В благоухающем цветами саду резвилась дюжина миловидных дев: они развлекали меня умным и приятным разговором, потчевали фруктами из роскошных ваз, стоящих на низких столиках, а потом потащили в ближайший бассейн, посредине которого стояла мраморная наяда, обнимавшая морского коня. И еще снились мне бронзовые статуи, которые пели сладостными голосами, и текучий металл их тел был не менее соблазнителен, чем бархатистая кожа окружавших меня дев…
Очнувшись, я обнаружил, что кровать моя стоит в ряду других в коридоре, припаркованная головой к стене, и из окон на страждущих льется серый свет зимнего петербургского дня. Вместе с проснувшейся болью в памяти всплыли обрывки разговоров о том, что мест в палатах нет и меня надобно отправить в ожоговый центр. Голоса врачей и сестер мозг не зафиксировал, зато четко запечатлел резкий и требовательный голос жены. Мы с ней не очень-то ладим, но, поскольку это длится уже более двадцати лет, знакомые считают нас идеальными супругами, живущими душа в душу. Полагаю, Ирина охотно разменяла бы меня на двух двадцатидвухлетних парней, точно так же, как я ее — на двух двадцатилетних девиц, но подобного обмена нам никто не предлагает. И потому мы продолжаем осложнять жизнь друг другу. На этот раз, впрочем, она осложняла жизнь персоналу больницы, сообразив, что я — «какой ни есть, а все ж родня» — еще пригожусь ей. Меня, как старую крысу в «Маленьком принце», можно время от времени приговаривать к смертной казни, но в последний момент ее следует отменять. Ведь крыса на планете имеется в единственном экземпляре и ее надо беречь.
Сравнение со старой крысой не было обидным. Из всех приходивших мне в голову оно казалось наиболее точным. Докатиться до должности разливальщика паленой водки — куда уж дальше? Дальше — только по стопам Анны Карениной. А ведь как все славно начиналось… Помните, в годы оны было у всех на слуху имя Нади Рушевой? Гениальная девочка, умершая от порока сердца в шестнадцать или восемнадцать лет. И мальчик, о нем еще Лев Кассиль повесть написал «Ранний рассвет». Тоже блестяще рисовавший и умерший, не успев стать мужчиной… Интересно, как бы сложилась судьба этих юных дарований, если бы милосердный Господь своевременно не призвал их в райские кущи?
Моя вот не сложилась, хотя я успешно окончил живописный факультет Института имени Репина, бывшую Императорскую Академию художеств. Ту, что за сфинксами, — внушительное такое здание, созданное по проекту Жана Батиста Валлена-Деламота. А теперь вот разливаю паленку. То есть разливал. Пока не оказался обгоревшим и забинтованным до глаз в этой юдоли скорби. Где для обросшего щетиной, провонявшего водкой мужика все же нашлось место в коридоре. За что надо мою драгоценную супружницу благодарить.
Как тут не вспомнить Печорина: «Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? Для какой цели родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные…» Точнее, чувствовал. Теперь же чувствую я только боль. Равную той, что пожирала Геракла, когда он пытался содрать с себя отравленный плащ, посланный ему любящей супругой. Деянирой, кажется…
Доведенный немыслимой болью до отчаяния, могучий Геракл приказал сложить погребальный костер и сам взошел на него. Для меня костров складывать некому, и я пожалел, что не сгорел в нашем славном подвальчике. Как там было написано на воротах Бухенвальда? «Каждому свое»? Или «Большому кораблю — большая торпеда»? Везет же некоторым — косят счастливчиков сердечные приступы, инсульты, инфаркты, гипертонические кризы и прочие прелестные недуги. Но их, надо думать, Господь приберегает для любимчиков. Тех, кто ему не столь дорог, он избавляет от земной суеты и маяты посредством рака, диабета, туберкулеза, трамвая, грузовика, автобуса или ветхого балкона. А мне вот даже сгореть на работе не дал. Ну что ему стоило прекратить мою неуклюжую, незадавшуюся жизнь? И где, хотел бы я знать, носит врачей, которые должны облегчать наши страдания? До чего же больно и гадко, когда все тело горит и чешется, чешется и горит, пылает так, что самое время в голос завыть…
Эта мука длилась несколько веков, а потом стало легче, и, с трудом повернув голову, я понял, что страдания мои облегчил не врач, а лежащий рядом больной. Наши кровати ради экономии места были сдвинуты, и он положил свою ладонь на мои выглядывавшие из-под бинтов пальцы. Чувствуя, как посланная им освежающая волна силы распространяется по телу, гася пламя и смывая боль, я хотел поблагодарить его, но не смог разлепить запекшиеся губы.
— Не стоит благодарности, — остановил меня незнакомец. — Сегодня суббота, медкоманда играет в меньшинстве и до нас еще не добралась.
Черт возьми! Мне, как всегда, не везет! Если отключают воду, ломается газовая колонка, засоряется раковина или начинает течь унитаз — это происходит обязательно с пятницы на субботу, когда сантехника днем с огнем не сыщешь. И драгоценная супруга моя, работающая сутки через двое, тоже сегодня не появится.
А может, и хорошо, что не появится. Излучаемая незнакомцем энергия почти погасила боль, тело стало невесомым, и даже льющийся из окон свет сделался как будто ярче.
— Как вам это удается? — спросил я, разлепив наконец непослушные губы и максимально вывернув голову, чтобы видеть соседа справа. — Да что это с вами?!
У незнакомца были странные, словно деформированные черты лица, но это бы еще полбеды. А вот то, что оно было бледно-лиловым да к тому же покрыто темно-фиолетовыми пятнами, поразило меня до глубины души.
— Стало быть, заметили, — изрек он, и я с изумлением понял, что его темные, почти черные губы не шевелятся, а голос звучит у меня в мозгу. — Это из-за лекарств. Остальные не видят во мне ничего странного. Да вы не трудитесь говорить, можете формулировать вопросы в мозгу, я услышу и пойму.